Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

подошла еще ближе, разглядывая сильные, загорелые руки воительницы. — А меня ты тоже научишь сражаться? Я не хочу вышивать крестиком и играть на кифаре. Я хочу настоящий меч, как у брата!

Слушая этот звонкий лепет, Мурена вдруг почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она смотрела в это невинное, восторженное личико и видела в нем черты Децима Клодия Альбина. Это была его кровь. Кровь убийц ее семьи.

А ведь мне, возможно, придется убить этого ребенка, когда наступит час, — отстраненно, с пугающей ясностью подумала Мурена. Когда легионы поднимут бунт, когда дом Альбинов должен будет исчезнуть, чтобы освободить место для истинной династии… Смогу ли я перерезать это тонкое горло? Или отдать такой приказ своим девчонкам из лудуса? Оставить в живых внуков Альбина — значит оставить искру, из которой разгорится новый пожар мятежа. Внутри нее на мгновение столкнулись женщина и холодный, расчетливый мститель. Мурена моргнула, усилием воли прогоняя эти мысли в самый темный угол сознания. Когда придет время, тогда и будет видно. Жалость — непозволительная роскошь для тех, кто играет в престолы. А пока она должна безупречно играть свою роль.

Она присела на корточки, поравнявшись с девочкой, и ласково потрепала ее по шелковистым кудрям.

— Сражаться — это тяжелый труд, маленькая госпожа. От него бывают синяки и мозоли. Но если ты действительно этого хочешь, сначала нужно получить разрешение у мамы. Таков закон.

— О, закон разрешит, если я хорошо попрошу! — уверенно заявила девочка.

— Клавдия! Не докучай гостье!

Тяжелый, властный мужской голос раздался из-за спины Мурены. Она мгновенно выпрямилась, обернулась и почтительно склонила голову. По галерее, сопровождаемый двумя гвардейцами, шел Марк Кассий Постум — префект Рима и наместник Императора на Западе.

Мурена должна была быть с ним крайне осторожна. Она давно поняла, что в их браке Октавия играет первую скрипку, вертя мужем как ей заблагорассудится, но Постум не был идиотом. Он был опытным, жестким генералом, закаленным при Лугдуне. Мурена ничего не знала о том, насколько он ревнив, и что именно ему известно о пристрастиях его жены. Разозлить префекта Города означало бы подписать себе смертный приговор, который не смогла бы отменить даже Октавия.

Но Постум, подойдя ближе, заговорил вежливо и на удивление непринужденно.

— А, золотая богиня! — префект окинул ее оценивающим взглядом. — Моя жена весьма благоволит к тебе. Что ж… друзья моей драгоценной супруги — желанные гости в этом доме.

Мурена не могла понять, говорит ли он это абсолютно искренне, или за его словами скрывается тонкая, ядовитая ирония. Его лицо оставалось маской радушного хозяина. Кто знает, что творится в голове у человека, которому оставили величайший город мира, пока вся слава достается его тестю на Востоке?

— Для меня это великая честь, господин, — смиренно ответила Мурена, не поднимая глаз.

Постум ласково погладил дочь по голове.

— Беги к няньке, Клавдия. Мне нужно идти.

Он сделал было шаг в сторону своих покоев, но затем остановился и обернулся к Мурене.

— Да, пока я не забыл. В конце месяца мы празднуем Флоралии. Я собираюсь провести новые игры в цирке. Конечно, они будут не такие роскошные, как юбилейные Игры Божественного Августа в феврале, но чернь требует хлеба и крови, а богиня Флора любит яркие представления. Надеюсь, твой лудус и лично Макрин примут участие? Мне бы пригодилась свежая кровь на песке.

— Это будет большая честь, господин. Я передам ланисте вашу волю. Мои ученицы будут готовы.

— Прекрасно, — кивнул Постум и, развернувшись, торопливо зашагал прочь по галерее, сопровождаемый звоном доспехов своей охраны.

Оставив девочку на попечение подбежавших служанок, Мурена наконец добралась до покоев Октавии. Принцесса уже ждала ее, возлежа на широкой тахте, усыпанной лепестками роз, и лениво перебирая струны маленькой золотой арфы.

Мурена скинула плащ и, сев рядом, в точности пересказала Октавии оба состоявшихся разговора.

Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась, отложив арфу в сторону.

— Знаешь, а ведь это мысль! — глаза принцессы лукаво блеснули. — Может, и в самом деле стоит научить мою маленькую Клавдию махать кинжалом? В этом мире, и особенно в этом Риме, такое умение точно не будет лишним. Пусть девочка учится постоять за себя, чтобы не зависеть от мужской глупости и медлительности преторианцев.

Она потянулась, словно сытая кошка, и ее лицо стало чуть более серьезным.

— Что же касается игр… О, мой дорогой муженек просто дрожит от страха. Он чувствует, что его положение непрочно. Отец забрал с собой на Восток лучшие легионы, а здесь, в Сенате, полно старых, прогнивших патрициев, которые до сих пор мечтают о возвращении Республики и ненавидят нашу семью. Постуму нужно задобрить как чернь, так и сенаторов, чтобы они не взбунтовались в отсутствие Императора. А масштабные игры — это один из самых древних и надежных способов закрыть пасти недовольным.

Октавия презрительно фыркнула, грациозно скользя руками по плечам Мурены, распуская застежки ее туники.

— Но давай оставим это. Политика, муж, Сенат, скучные игры… Всё это может подождать. Иди сюда.

Она властно потянула Мурену на себя, опрокидывая ее на шелковые подушки, и мир за пределами императорской спальни вновь перестал для них существовать.

Глава 15. Голубая родина Фирдуси.

Ктесифон, великая столица Парфянского царства, раскинулся на восточном берегу быстрого Тигра, словно россыпь драгоценных камней на выцветшем ковре пустыни. Это был город ослепительных контрастов, где эллинистические колоннады соседствовали с циклопическими кирпичными сводами зороастрийских храмов, а дворцы знати утопали в густой зелени висячих садов. Стены царской цитадели были облицованы глазурованным кирпичом глубокого синего и золотого цветов, складывающимся в гигантские фигуры крылатых быков и львов. Но сегодня красота Ктесифона померкла перед липким дыханием страха. Воздух улиц был пропитан запахом пота, пыли и надвигающейся катастрофы.

Внутри Большого Айвана — исполинского тронного зала со сводчатым потолком, уходящим, казалось, в самые небеса — царила удушающая атмосфера паники.

Царь Царей, Владыка Ирана и не-Ирана, уныло сидел на своем золотом троне, украшенном львиными головами. Его лицо, обрамленное густой, тщательно завитой бородой, казалось серым и постаревшим. Он тяжело опирался подбородком на кулак, храня угрюмое молчание, в то время как у подножия его трона бушевала настоящая буря.

Сатрапы, марзбаны и полководцы Парфии кричали друг на друга, брызгая слюной. Половина из них блистала свежими шелками и золотыми цепями, но другие представляли собой жалкое зрелище. Это были те самые военачальники, чья конница была перемолота римскими