Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

— Отец, — вполголоса, чтобы не слышали стражники, произнес он. — Сделай милость, прекрати мерить палубу шагами. Ты нервируешь навархов и офицеров. Они уже начинают думать, что мы сбились с курса или ожидаем нападения Посейдона. Всё в полном порядке. Ветер попутный, флот идет идеальным строем. Всё идет по плану.

Альбин остановился, тяжело опершись рукой о фальшборт, и посмотрел на сына потемневшим взглядом.

— Тебе тридцать пять, Публий. Твоя кровь еще горяча, а впереди у тебя целая вечность, поэтому ты никуда и не торопишься. А я уже старик. Время — единственный враг, которого я не могу купить или зарубить мечом. И я чувствую, как оно утекает сквозь мои пальцы, словно вода сквозь дырявую амфору.

— Отец, какие твои годы! — Публий беззаботно рассмеялся, блеснув белыми зубами. — Ты крепок, как дуб на Авентине. Ты переживешь нас всех и еще станцуешь на руинах Ктесифона!

Альбин криво, но беззлобно усмехнулся, похлопав сына по закованному в бронзу плечу.

— Юный льстец. Побереги красноречие для своих будущих сатрапов. Смотри.

Он указал рукой вперед. Там, на самом краю синевы, из марева начало проступать нечто невероятное. Сначала это был лишь столб дыма, сливающийся с облаками, но вскоре показалась сама башня. Фаросский маяк. Одно из чудес света, возвышающееся над морем на немыслимую высоту, сверкающее белым мрамором и отражающее солнце своими колоссальными бронзовыми зеркалами.

Александрия.

По мере приближения флота город разворачивался перед ними во всем своем невообразимом великолепии. Это был не суровый, кирпично-мраморный Рим; это была жемчужина эллинистического мира, пронизанная древней египетской магией. Белоснежные храмы с колоннадами в виде связок папируса соседствовали с греческими гимнасиями и огромными обелисками из розового асуанского гранита. Дворцы Птолемеев, террасами спускающиеся к воде, утопали в изумрудной зелени садов. Великая Гавань, Эвност, была защищена мощными молами, образуя безопасную бухту, способную вместить тысячи кораблей.

Римская армада начала втягиваться в порт. Транспорты бросали якоря, сбрасывали тяжелые деревянные сходни. Войска частично начали высадку, чтобы размять ноги и пополнить запасы пресной воды; среди тысяч сходящих на берег легионеров мелькнул красный плащ Квинта Артория, который тут же принялся отдавать суровые команды своим центурионам, наводя железный римский порядок в портовом хаосе.

На широком, вымощенном белым камнем пирсе их уже ждали. Местный гарнизон — Третий Киренаикский легион — выстроился в идеальном парадном строю, их щиты сверкали так, что было больно смотреть. Вперед, навстречу спускающимся по сходням Альбину и Публию, вышел префект Египта.

Гай Юлий Аквила был крепко сбитым мужчиной лет сорока с небольшим. Его лицо, выдубленное безжалостным африканским солнцем, пересекал старый, белесый шрам — память о галльской кампании. Он тоже был ветераном Лугдуна, одним из тех железных людей, на которых Альбин опирался, как на каменные колонны.

Аквила вскинул руку в римском салюте, затем низко поклонился.

— Аве, Божественный Август! Аве, благородный Цезарь! Благополучен ли был ваш путь через море? Верный Египет приветствует своих владык и готов отдать всё до последнего зернышка ради вашего великого похода!

— Путь был милостив, Аквила, — Альбин благосклонно кивнул, ступая на твердую землю. — Рад видеть тебя в добром здравии. Твои легионеры выглядят отлично.

— Ждем лишь твоего приказа, государь. Дворец готов к вашему приему.

— Во дворец мы успеем, — император нетерпеливо махнул рукой. Высадка взбодрила его. — Подай нам лошадей. Я желаю проехаться по городу. И в первую очередь мы посетим Сому. Я хочу увидеть гробницу Александра Великого.

Вскоре небольшая, но невероятно пышная кавалькада двинулась по улице Канопус — главной артерии Александрии. Улица была шириной в тридцать метров, вымощена гранитными плитами и с обеих сторон окаймлена непрерывной мраморной колоннадой, дающей спасительную тень. Александрия бурлила. Это был плавильный котел Ойкумены: здесь шли, спорили и торговали надменные греки в хитонах, египтяне с обритыми головами, евреи в длинных одеждах, темнокожие нубийцы и даже закутанные в шелка торговцы из далекой Индии. Воздух был пропитан запахами жареной рыбы, кориандра, мирры и раскаленной пыли.

Горожане высыпали на улицы, чтобы поглазеть на Повелителя Мира. Они приветственно кричали, бросали под копыта императорского коня лепестки лотоса, но Альбин чувствовал фальшь. В их криках не было того безумного, искреннего экстаза, с которым его встречали в Риме после игр.

Аквила, ехавший чуть позади императора, виновато откашлялся.

— Прошу простить им недостаток пылкости, Божественный. Александрийцы — народ торговый. Они прекрасно понимают, что означает прибытие новых легионов. Они опасаются реквизиций, налогов и тех неприятностей, которые всегда приносит с собой столь грандиозная армия. Они боятся за свои склады с зерном.

Альбин снисходительно кивнул. Он был в слишком хорошем настроении, чтобы злиться на жадность торгашей.

— Пусть не дрожат за свои кошельки, Аквила. Я не пришел грабить собственную провинцию. Я пришел, чтобы открыть им торговые пути до самого Ганга. Когда мы сотрем Парфию в пыль, золото потечет в Александрию такой рекой, что им придется строить новые хранилища.

Наконец они достигли Сомы — священного квартала на пересечении главных улиц. Гробница Александра представляла собой величественный мавзолей, окруженный священной рощей. Оставив преторианцев снаружи, Альбин, Публий и Аквила вошли под прохладные своды усыпальницы.

Здесь пахло древностью и покоем. В самом центре зала, на возвышении из полированного черного базальта, покоился саркофаг из чистейшего, прозрачного хрусталя. Сквозь него, словно сквозь застывшую воду, виднелось тело величайшего завоевателя в истории. Лицо Александра Македонского, обрамленное золотыми пластинами, сохранило свои идеальные, юношеские черты, несмотря на века, прошедшие с его смерти.

Публий и Аквила почтительно замерли у входа. Альбин медленно, словно во сне, подошел к саркофагу вплотную и положил ладони на прохладный хрусталь.

Император долго смотрел на мертвого царя, покорившего половину мира и не дожившего даже до того возраста, в котором сейчас находился Публий.

— Я пришел просить твоего благословения, Александр, — едва слышно, одним только шепотом произнес Альбин, наклонившись к самому стеклу. — Я собираюсь пойти по твоим стопам. Я иду на Восток, чтобы сокрушить новую Персию, чтобы втоптать их гордость в песок и забрать их земли. Я повторю твой великий подвиг.

Альбин выпрямился, и его глаза жестко блеснули во мраке гробницы.

— Но клянусь всеми богами, я не повторю твоих ошибок. Я не оставлю свою Империю на растерзание полководцам-стервятникам. Я оставлю после себя железную династию. Ты завоевал мир, но потерял его в день своей смерти. А я… я буду владеть им вечно.

Глава 13. По следам Красса и Александра.