Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

class="p1">— Твой муженек хочет от лудуса чего-то невероятного на Флоралии, — как бы невзначай начала Мурена, целуя Октавию в лопатку. — Приходится выжимать из девчонок все соки. Кстати… к нам недавно затесалась весьма странная птичка. Утверждает, что она благородных кровей, но почему-то предпочитает жрать помои и получать палками по ребрам. Валерия Руфина. Не слышала о такой?

Октавия лениво повернула голову на подушке, ее темные волосы разметались.

— Валерия Руфина? Разумеется, я ее знаю, — принцесса зевнула, прикрыв рот изящной ладонью. — Бедная девочка. И сирота, и вдова.

Мурена перестала водить пальцем по ее спине, стараясь ничем не выдать своего напряженного интереса.

— Сирота и вдова? Звучит как завязка для дешевой греческой трагедии.

— Это и есть трагедия, моя сладкая, — Октавия перевернулась на спину и потянулась за кубком с вином. — Ее родители были преданными сторонниками моего отца. Из древнего рода. Когда этот грязный пуниец, узурпатор Север, развязал гражданскую войну, он устроил в Риме чистки. Отца Валерии обезглавили, мать приняла яд, а всё их имущество конфисковали в казну.

Мурена почувствовала, как внутри всё похолодело при упоминании Севера, но лицо ее осталось непроницаемым.

— Но потом мой отец раздавил пунийца при Лугдуне, — с гордостью продолжила Октавия. — Захватив власть, он первым делом постарался защитить права Валерии. Ей тогда едва исполнилось двенадцать. Отец вернул ей конфискованные поместья, взял под опеку дома Альбинов, а когда она подросла — лично подыскал ей блестящую партию. Выдал ее замуж за одного из самых перспективных молодых трибунов германских легионов.

— И что случилось с мужем?

— Сгнил в лесах, — Октавия равнодушно пожала плечами. — Год назад. Погиб где-то на границе Реции, попал в засаду алеманнов. Девочка осталась совсем одна в огромной пустой вилле. Знаешь… надо бы пригласить ее ко двору. Мы должны заботиться о наших сторонниках и их семьях, чтобы Сенат видел наше милосердие. Может, подыщем ей нового жениха, какого-нибудь послушного сенатора. Приведешь ее ко мне при случае?

— Конечно, госпожа, — Мурена мягко улыбнулась, погладив принцессу по бедру. — Я доставлю ее во дворец по первому твоему слову.

Она наклонилась и прижалась губами к животу Октавии, вызвав у той тихий стон удовольствия.

Но мысли Мурены были ледяными и ясными, как клинок. Она продолжала ласкать дочь своего врага, а в голове складывала кусочки головоломки.

Ее семью уничтожил мой родственник. Альбин облагодетельствовал ее, вернул ей богатство и статус. Она — плоть от плоти нового режима. Ей достаточно щелкнуть пальцами, чтобы получить нового мужа и безбедную жизнь.

Эта печальная история абсолютно ничего не объясняла. Наоборот. Почему богатая вдова, обласканная милостью самого Императора, вдруг бросает всё, идет в вонючий лудус, платит бешеные деньги ланисте и терпит побои от рабов, упрямо обучаясь искусству убивать?

И от кого приходят эти письма без печатей, которые превращаются в пепел?

Вопросов стало только больше. И Мурена нутром чуяла, что под холеной кожей патрицианки Валерии Руфины скрывается тайна, способная смешать ей все карты.

Глава 20. Спасайся, кто может!

Лето девятьсот шестидесятого года от Основания Города обрушилось на Месопотамию не просто жарой, а безжалостным огненным молотом. Великое двуградье Селевкии и Ктесифона, раскинувшееся по обоим берегам мутного, пересохшего Тигра, задыхалось в пыльных бурях и дыму пожарищ.

Ктесифон находился в осаде уже больше месяца.

Эллинистическая Селевкия на западном берегу пала первой — римляне проломили ее древние стены осадными машинами, вырезали часть гарнизона и превратили богатые кварталы в огромный, укрепленный по всем правилам военной науки легионный лагерь. Оттуда, из-за частокола и рвов, проконсул Марк Кассий Аполлинарий методично и хладнокровно руководил удушением парфянской столицы. Катапульты и баллисты, установленные на берегу, круглосуточно забрасывали Ктесифон тяжелыми камнями и горшками с горящей нефтью.

Однако на генеральный штурм сирийский наместник не шел, словно играя со своей жертвой. Чего он ждал, было очевидно каждому центуриону в его лагере. Римская армия ежедневно набухала, как губка в воде: по пыльным дорогам к Тигру непрерывным потоком стягивались подкрепления и вассалы. Прибыла тяжелая конница Тиридата Армянского, чьи доспехи сверкали даже сквозь пыль; разбили свои шатры суровые боспорцы царя Рескупорида; подошли иудейские пращники и вспомогательные когорты из Палестины, а также три свежих легиона, сформированных в Антиохии. Аполлинарий собрал под Ктесифоном такую силу, что ее лагерные костры по ночам затмевали звезды. Но проконсул медлил, явно ожидая прибытия самого Императора Альбина с египетскими легионами, чтобы Божественный Август лично принял ключи от поверженной столицы Востока и пожал лавры триумфатора.

Пока римляне копили силы, внутри осажденного Ктесифона царило отчаяние.

Царь Царей метался по изысканным мозаикам своего дворца, как загнанный барс в тесной клетке. От его ленивого величия не осталось и следа. Шелковый халат промок от пота, золотые перстни глухо звякали, когда он в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки.

— Где она?! — хрипло выкрикнул он, останавливаясь посреди опустевшего Большого Айвана. — Почему Ширин до сих пор не вернулась?!

Тишина дворца была ему ответом. Сатрапы жались по углам, боясь встретиться взглядом с обезумевшим владыкой.

— А где Ардашир?! — Царь резко обернулся к начальнику дворцовой стражи. — Почему Персида молчит? Где его знамена на горизонте? Неужели… неужели правы базарные сплетники, и он затеял измену? Мой собственный зять предал меня в час гибели царства?!

— Владыка, — из тени колоннады неслышно, словно соткавшись из самого полумрака, выступил человек. Фархад, мастер шепота и кинжала, чьи агенты пронизывали всю Ойкумену от Рима до Инда. Он почтительно поклонился, но в его темных глазах не было ни страха, ни раболепия.

— У меня вести, Царь Царей, — мягко произнес мастер над шпионами, подходя ближе. — Император Альбин не придет под эти стены.

Царь нахмурился, тяжело дыша.

— Что значит — не придет? Он умер? Парфянский яд всё-таки сделал свое дело?!

— Похоже, Владыка, мы не до конца осознали масштаб его безумия, — покачал головой Фархад. Он извлек из складок своего халата небольшой, туго свернутый пергамент, скрепленный сломанной восковой печатью, и протянул монарху. — Мои птицы принесли это из Египта минувшей ночью.

Царь нетерпеливо вырвал послание, развернул его и впился глазами в торопливые строчки. По мере чтения его лицо бледнело, приобретая пепельный оттенок. Руки, сжимающие пергамент, задрожали.

— Клянусь светом Ахурамазды… — прошептал Царь, опуская письмо. Он поднял совершенно безумный взгляд на шпиона. — Это… это правда?!

— Каждое слово, Владыка, — невозмутимо