Казачонок 1861. Том 8 - Сергей Насоновский

Я взял кружку и сделал глоток.

— А про нападавших что-то известно?

— Говорят, черкесы лихие шибко были, — охотно продолжил Антон. — Не просто разбойники какие, а умелая шваль. И, кажись, убитого горца уже опознали. Болтают, что это абадзех из рода Даур…

Глава 8. Возвращение домой

Я сразу понял, что погибшим при нападении на конвой был сам Азамат. Конечно, он мог притащить с собой еще кого-то из сородичей, любого другого абадзеха из рода Даур. Но не знаю почему, какая-то внутренняя чуйка, интуиция мне подсказывала, что погиб именно мой знакомец. Все-таки не утерпел горячий горец, полез в лоб атаковать.

Я еще с пару секунд смотрел в стол, пытаясь уложить все в голове. Надо было, наверное, удержать Азамата тогда, не отпускать, а еще раз все объяснить. Только как, спрашивается? Горячий горец вмиг решил, что я трус и пустобрех, и слушать меня не хотел. До сих пор помню, как он ожег меня взглядом, выругался и даже сплюнул под ноги — оскорбление, которое обычно смывают кровью. Скорее всего, тогда он себя не контролировал. А может, нарочно пытался поддеть меня. Теперь уже за это не с кого спросить.

Легче от этого не становилось. Жалко мне его было по-настоящему. Дурной, вспыльчивый, упрямый, но, кажется, не гнилой. Даже не за соплеменника, а просто за честь своего рода он пошел до конца и в итоге добился того, чего хотел. Ценой собственной жизни...

Я выдохнул. Получается, что Остап Ворон теперь на свободе. Хоть какая-то хорошая весть во всей этой грязной истории. Правда нитка к Бажецук, с которой я рассчитывал встретиться через Азамата, похоже теперь оборвалась.

Впрочем, не совсем. Известно ведь, что Азамат из рода Даур. Двоюродный брат Бажецук. И сам же мне сказал, что та после случившегося живет у отца, в родном ауле. Значит, при большом желании найти ее все-таки можно.

А еще любопытно, где в следующий раз объявится этот неугомонный Ворон. Отправится ли он снова в горы к абадзехам? Но теперь, когда Азамат сложил свою голову за его свободу, род Даур вроде как с ним уже рассчитался. Долг за прежнее освобождение Бажецук явно уплачен.

Выходило, в горы к абадзехам Ворону теперь и идти-то незачем. Разве что ради любви к своей Лисичке, конечно. Но об их взаимных чувствах мне мало что по-настоящему известно. Потому гадать на эту тему особого смысла нет. Это как пальцем в небо.

А вдруг он рванет в Волынскую? К Григорию Прохорову, пусть малознакомому, но тем не менее уже успевшему предложить ему куначество. Ежели Остапу сейчас некуда приткнуться, он вполне может вспомнить об этом.

Я без особого аппетита машинально доел яичницу, допил чай и понял, что пора собираться домой. Мои отношения с Наташей Загорульской прекрасны и возвышенны, но будущего не имеют. Что бы я там себе ни напридумывал за последние дни, добром эта история не кончится. Ни для меня, ни для нее.

Вот если Загорульский и правда вздумает отдать одну из дочерей за Рубанского против ее воли, тогда, может, и придется вмешаться. Но пока об этом рано думать. Времени в запасе еще немного имеется, после разберемся.

Тем более в Волынской я надолго не задержусь. Пара дней — и снова придется собираться в путь. Очень уж манило приглашение Бекетова поглазеть на живого императора. Такой случай не каждый день выпадает.

Напоследок я хотел повидаться с Наташей лично, думал поехать немедленно. Но, поразмыслив немного, понял, что не сумею подобрать нужных слов, глядя в ее прекрасные глаза. Потому поднялся к себе в комнату, сел за стол, взял перо и написал прощальное письмо.

Написал без лишней мелодрамы, просто и по существу. О том, что очень рад был знакомству с нею и с Дарьей Алексеевной. Что неотложные дела требуют моего скорого отъезда из Ставрополя. Что я и дальше буду писать на их адрес в Подмосковье, а если она захочет ответить, то письмо можно слать на имя Григория Матвеевича Прохорова в станицу Волынскую.

Посидел, перечитал. Вышло суховато, без соплей и расшаркиваний, но, думаю, сейчас так и было нужно.

Письмо я запечатывать сразу не стал. Решил добавить к нему кое-что еще.

Вышел во двор, огляделся и выбрал место у беленой стены, где света хватало. Собрал штатив и камеру, развернул палатку с химией.

Потом нарядился, привел справу в порядок, повесил на пояс шашку с кинжалом и натянул на левую руку соколиную перчатку.

Мыслеобразами дотянулся до Хана. За все время в Ставрополе мы виделись не чаще пары раз в день. Печальный опыт его полетов над Пятигорском у меня уже был, так что здесь держал его подальше, на воле.

Но этот хитрец все равно всякий раз прилетал к моему окну, стоило мне вернуться в комнату. Теперь же я пытался донести до него главное: сидеть смирно и не дергаться. Получалось так себе. С горем пополам мы договорились, но в оплату он тут же потребовал мясо.

Я быстро подготовил пластину, вставил ее в камеру и бегом вернулся к стене. Хан тоже не подвел, уселся на перчатку.

Антон по моей просьбе должен был снять крышку объектива на четыре секунды и потом сразу вернуть ее на место.

И, как назло, именно в этот миг Хану приспичило расправить крылья, да еще повернуться к объективу хвостом.

— Нет, ты не сокол, а скоморох какой-то, — буркнул я. — Пластины-то у меня не казенные!

Антон только смеялся, глядя на все это.

— А я вам говорил, Григорий, сперва его накормить надо.

— Сытый он еще хуже, — проворчал я. — Тогда он новые пируэты выписывать начинает. Да, Хан?

С горем пополам, но снимок мы все-таки сделали. Когда пластина проявилась, я даже выдохнул. На ней я стоял в черкеске, с согнутой рукой, а на перчатке сидел Хан и смотрел прямо в камеру. Лицо у меня, правда, вышло чересчур серьезное, но, может, оно и к лучшему.

Вот этот снимок я и приложил отдельным пакетом к письму, которое Антон потом помог отправить в дом Загорульских.

Из Ставрополя я выехал ближе к обеду. Дорога потянулась