Казачонок 1861. Том 8 - Сергей Насоновский

На второй день пути, ближе к полудню, у знакомого привала заметил два возка и стреноженных коней. Над костром вился дымок, а стоило подъехать ближе, как я услышал знакомый голос:

— О-о! Григорий-джан! Это ты, дорогой, или мне уже чудится?

Я невольно улыбнулся. У костра стоял Арам Гукасян собственной персоной. Ашот возился у котла, Николай проверял упряжь, а Сурен, как и прежде, сидел чуть в стороне и следил за окрестностями.

— Здорово дневали, Арам-джан.

— Не дневали еще, дорогой, только собрались. А теперь и вовсе хорошо покушаем. Слезай уже, давай к нашему скромному столу. Для доброго человека у Арама всегда угощение найдется.

Я спешился, стреножил Сапсана, дал ему воды и подсел к огню.

Арам прищурился, оглядел меня и хмыкнул:

— Ты, Григорий, что-то грустный. Не припомню тебя таким. В Ставрополе был? Влюбился, что ли?

— И с чего это ты взял? — буркнул я.

— Ай, дорогой, у Арама глаз наметанный. Когда мужчина молчит и в огонь смотрит, там или кровь виновата, или женщина. В твоих глазах крови я не вижу.

Ашот захохотал. Даже Николай усмехнулся.

Чтобы перевести разговор, я спросил:

— Что на дороге нового?

Арам тут же оживился.

— Да все по-старому. Еще немного поторгуем, а там опять распутица, будь она неладна. Морозов ждать придется, пока тракт снежком прихватит. Одна морока. Хотя талдычат, что на Кавказ сам государь прибудет. Я это уже не от одного человека слыхал.

— Прямо-таки не от одного?

— А ты думал, дорогой! Везде порядок наводят. Дорогу вон как в этом году никогда не подсыпали, несколько мостов подлатали. Там же коли провинишься, то и места лишиться можно. А то и казнокрадство у тебя сыщут, если потребуется.

Николай, возившийся рядом с седлом, вставил:

— И ямщиков на станциях предупредили. Велено держать свежих лошадей в достатке. Так что теперь они их придерживают, очереди не дождешься.

— А нам с того одна радость, — вставил Ашот, помешивая варево. — Где большое начальство, там и люда больше, и торговля бойчее идет.

Арам довольно кивнул.

— На, дорогой, лаваш с сыром скушай, пока Ашот кухарит.

— Благодарствую, Арам.

Долго я у них не задерживался. Посидели, поболтали обо всем и ни о чем. Арам обещался при случае заглянуть в станицу, а я — наведаться к нему, если выберусь в Пятигорск. Ну и, конечно, накормили меня от пуза.

— Ангела-хранителя в дорогу, Арам-джан

— С Богом, Григорий-джан, — крикнул он мне вслед. — И, если на государя поглядеть удастся, потом все расскажешь, какой он из себя!

На том и разъехались.

Домой я въехал под вечер. После ставропольской суматохи и дорожной пыли Волынская показалась лучшим местом на земле. И вроде станица как станица, таких на линии немало, а все равно именно сюда меня тянуло раз за разом.

Сапсан в последние часы пути, похоже, и сам почуял родные места. Сначала просто прибавил шагу, начал фыркать и дергать ушами, а потом с охотой перешел в намет и домчал меня до дома куда быстрее, чем я рассчитывал.

— Гриша приехал! Деда, мама, Гриша приехал! — завопила Машка, игравшая с ребятней возле наших ворот.

Она понеслась мне навстречу, не разбирая дороги, и вцепилась в ногу. Я подхватил ее правой рукой и усадил перед собой на шею Сапсана. Так мы и въехали на прохоровский баз.

Показалась улыбающаяся Аленка. Шла уже не так быстро, как прежде, береглась. Живот под распашным платьем пока не сильно бросался в глаза, но уже округлился.

— Слава Богу, Гриша, — сказала она, обняв меня.

Дед оглядел с головы до ног, прищурился и дернул усом.

— Ну, нагулялся?

— Кажись, да, дедушка. Все, что хотел, сделал.

— Добре.

От конюшни, где квартировал Кузька, на шум уже летел Ванька.

— А гостинцы есть?

— А тебе, Ваня, видать, дед давно к мягкому месту хворостину не прикладывал, — сказал я. — Даже не поздоровался толком, а уже про гостинцы.

— Здорово был, Гриша, — выпалил он на одном дыхании. — А теперь можно про гостинцы?

Я только рукой махнул, а дед отвесил ему легкий подзатыльник.

Деду я привез кисет с духмяным табаком и хороший чай. Аленке — темно-синий платок с мелким узором. Машке достались сахарный петушок на палочке и две ленты, красная и желтая. Ваньке я сунул печатный пряник в виде коня и деревянную свистульку.

Тот сперва важно кивнул, по-взрослому поблагодарил, а потом тут же дунул в нее со всей силы так, что у нас у всех зазвенело в ушах.

— Ваня! — рявкнула Татьяна Дмитриевна.

— А что? Добрая свистулька, маменька. Проверить-то надо было, — пожал он плечами.

Своих башибузуков я порадовал свертком медовых пряников и мешочком орехов. Они, конечно, старались держать лица серьезными, но уже через минуту начали делить это богатство, кривляясь как малые дети.

Насте и Татьяне Дмитриевне я привез по отрезу ситца. На пару рубах хватит, а так уж и сами решат, что из него шить.

Я с удовольствием глядел, как мои близкие радуются этим мелочам. Столько от них шло тепла, что я, наверное, и вправду готов был бы каждый день таскать домой гостинцы.

Мы уселись за стол под навесом у стряпки. Аленка с Дашкой быстро выставили узвар, вчерашние круглики, соленые огурцы, сыр, хлеб и чугун саломахи с мясом.

Ванька тут же принялся рассказывать, как Кузька недавно опять выдернул у Гришаты сухарь прямо из руки, пока тот зазевался. Машка, перебивая его, доказывала, что жеребенок больше любит именно ее.

Аленка сидела спокойно. На мой вопросительный взгляд только кивнула: мол, все хорошо, волноваться не о чем.

Когда мы наелись, я спросил:

— Ну что, говорите, баня нынче топлена?

— А то, как же, Игнат Ерофеевич с утра велел истопить, будто чуял, что ты приедешь, — расплылся в улыбке Гришата.

Баню и правда протопили на славу. Вшестером, с моими казачатами, расселись на лавках и полоке. Васятка запарил в чане три веника, и по парной сразу разошелся мой любимы аромат.

Похоже, что таких мест, к которым меня тянуло всей душой, было в жизни немного. И наша баня точно входила в их число.

Ленька плеснул на камни ковш воды. Пар сперва ударил в потолок, а потом тяжело пополз вниз, заполняя все вокруг.

Распаренные как раки, мы сидели на веранде, пили холодный узвар с ледника, а