Майор Македонов & царь Александр Македонский. Том 1 - Сергей Свой

— Ты беспокоишься о переходе?

— О переходе — нет. О том, что после него — да. Мы идем в совершенно иную землю. С иным климатом, иными болезнями, иным способом ведения войны. Наша сила — в дисциплине и порядке. Но в джунглях и при ливнях порядок рассыпается, как песчаный замок. Нужно быть готовыми воевать малыми группами, на ощупь, почти как те партизаны Спитамена.

— Ты к этому готовишь «особых» Филоты?

Александр кивнул, и в его глазах мелькнул знакомый Гефестиону холодный огонь.

— Их время снова придет. Но на этот раз… скрытность будет важнее эффекта. В Индии мы должны будем не испугать, а переиграть. У них свои хитрости. Я слышал о боевых колесницах с вращающимися лезвиями, о ядах, от которых нет противоядия… Мы должны быть умнее. Не сильнее в лоб — умнее.

Он помолчал, затем сказал нечто, что заставило Гефестиона замереть.

— Я думаю о том, что будет, если… если армия откажется идти дальше. Не здесь, не у этих гор. А там, за Индом. Когда победа над Пором будет одержана, а впереди все равно будет бесконечность.

— Они не откажутся. Они следуют за тобой.

— Любая верность имеет предел, друг мой. Предел усталости. Предел страха перед безымянной далей. И этот предел нужно… отодвинуть. Заранее.

— Как?

— Есть два способа, — сказал Александр, глядя на пламя светильника. — Или показать им такой ужас позади, что идти вперед будет казаться меньшим злом. Или показать такую славу и такое богатство впереди, что усталость покажется малой ценой. Первый путь — путь тирана. Второй… второй путь — путь настоящего вождя. Я выберу второй. Но для этого в Индии мы должны найти не просто победу. Мы должны найти чудо. Нечто, что заставит их забыть о доме. Хотя бы на время.

Гефестион смотрел на него, и сердце его сжалось от странной тоски. Его Александр, когда-то пылкий и ясный, теперь был как глубокое озеро, в темной воде которого скрывались неведомые, пугающие твари. Он строил мир, но цена этого строительства росла с каждым днем, и платили ее не только враги, но и их собственные души.

Весна 326 года до н.э. пришла в Бактрию, и армия пришла в движение. Прощальный смотр был грандиозен. Александр, в сверкающих доспехах, на Букефале, объехал все войска. Он говорил мало. Он просто смотрел в глаза солдатам, кивал командирам. Его уверенность была осязаемой. Затем раздались трубы, и огромная, разноязыкая армада — македоняне, греки, фракийцы, персы, бактрийцы, согдийцы — потянулась на юго-восток, к заснеженным хребтам, за которыми лежала таинственная Индия.

В головной колонне, рядом с Александром, ехал Филота. Он наклонился к царю:

— Все готово. «Узлы» заложены по маршруту. Ждут только нашего слова.

— Хорошо, — кивнул Александр. — Но слово это мы дадим только тогда, когда все другие слова будут исчерпаны. Помни: это не оружие первой необходимости. Это — последний, решающий аргумент. Аргумент, после которого споры прекращаются навсегда.

Он обернулся и бросил последний взгляд на раскинувшийся в долине город, на бескрайние степи позади. Позади была покоренная, устроенная им половина мира. Впереди — туман, горы и неизвестность. Но в его груди не было страха. Была лишь холодная, четкая решимость инженера, приступающего к самому сложному этапу грандиозного проекта. Он тронул Букефала и конь двинулся вперед по дороге, ведущей к краю карты.

А в толпе провожающих, среди местных женщин и торговцев, стоял седой, сгорбленный греческий врач, привезенный когда-то из Афин. Он смотрел вслед удаляющемуся царю и шептал про себя строчку из старого, почти забытого стиха: «И создал он себе медного человека, неутомимого и не знающего страха…» И в его старческих глазах был не восторг, а бездонная, леденящая жалость.

Глава 11 Бездна под снегом

Горы, которые греки называли Парапанисадами, а мир позже узнает как Гиндукуш, не были просто препятствием. Это была стена между мирами, воздвигнутая самой природой в наказание за дерзость смертных. Для армии, привыкшей к битвам на равнинах и осадам городов, этот переход стал не кампанией, а чистилищем, испытанием не на мужество, а на самую примитивную волю к жизни.

Отряды Кратера и Гефестиона с основным обозом пошли более длинным, но относительно проторенным южным путем через перевал Шибар. Их путь был тяжелым, но предсказуемым. Александр же, как и было решено, повел ударное ядро — около пятнадцати тысяч лучших воинов — напрямик, через самое сердце горного хребта, через перевал Хавак, высотой более 3500 метров. Это был акт отчаянной смелости или безумия, граничащего с самоубийством. Но для Александра Македонова, помнившего из истории о невероятных трудностях этого пути, это был необходимый расчет. Он хотел выйти в тыл любым возможным заслонам, хотел сберечь время, но главное — хотел закалить свою элиту в горниле абсолютного предела. После такого испытания любые трудности Индии должны были показаться пустяком.

Первые дни: Обида камня.

Первые подъемы еще были похожи на тяжелую, но знакомую работу. Дорога, если ее можно было так назвать, вилась по каменистым ущельям, где реки, рожденные ледниками, ревели белыми потоками. Воздух был уже другим — разреженным, острым, напоенным запахом хвои и влажного камня. Дыхание у людей и коней сбивалось, становилось частым и поверхностным. Но пока это было лишь неудобство.

Александр шел пешком в голове колонны, рядом с агрианами, демонстрируя, что разделяет все тяготы. За ним, понурив могучую голову, брел Букефал. Конь, привыкший к полям битв, фыркал и нервно перебирал копытами на скользких камнях. Обоз с «особым грузом» и самым ценным снаряжением тащили на специально усиленных повозках, запряженных самыми выносливыми мулами из Бактрии, но даже они спотыкались и увязали.

Вечерами, разбивая лагерь на крошечных, едва ровных площадках, воины валились с ног. Костры из сырого хвороста чадили, плохо согревая. Первыми заговорили о странном недуге. Седой фалангит по имени Леонт, прошедший все битвы, после очередного подъема почувствовал нестерпимую головную боль, тошноту и слабость. Его товарищи по десятине смотрели на него с беспокойством.

— Отдохни, старик, завтра полегчает, — говорили они.

Но к утру Леонту не полегчало. Его тошнило желчью, голова раскалывалась, каждый шаг отдавался болью в висках. Врач, сопровождавший колонну, развел руками: «Горная лихорадка. Ослаб организм». Леонт, стиснув зубы, попытался идти, но через час рухнул на камни, хватая ртом воздух, которого, казалось, не было. Его оставили у тропы с двумя здоровыми солдатами для присмотра, надеясь, что он отойдет. Через день догонявший