Майор Македонов & царь Александр Македонский. Том 1 - Сергей Свой

Слух о «горном проклятии» пополз по колонне. Солдаты, не боявшиеся персидских копий, стали с суеверным страхом поглядывать на белеющие в вышине заснеженные пики. Александр, предвидевший это, приказал разъяснять через командиров: это не проклятие, а «тяжесть воздуха». Он велел делать более частые остановки, двигаться медленнее, на подъемах дышать глубоко и ровно. Он сам демонстративно делал такие упражнения. Но страх перед непостижимым был сильнее царских приказов.

Снежная ловушка.

Через неделю они достигли снежной линии. Внезапно, будто переступив незримый порог, они вступили в иной мир. Камни сменились слепящей, белой пеленой. Солнце, отражаясь от снега, било в глаза, вызывая резь и слепоту. Десятки воинов ослепли временно — получили «снежную слепоту». Их вели под руки, они стонали от боли. Александр приказал выдать заготовленные еще в Бактрии полоски темной ткани, чтобы прикрывать глаза, но для многих это было уже поздно.

Тропа исчезла. Шли по колено, а то и по пояс в снегу, пробивая дорогу. Мороз, сковывавший все ночью, днем сменялся коварным потеплением, и снег становился липкой, тяжелой массой. Сапоги промокали насквозь, ноги коченели. Обморожения стали обычным делом. Врачи ампутировали почерневшие пальцы прямо на морозе, прижигая раны раскаленным железом. Вопли несчастных эхом разносились по безмолвным ущельям.

Однажды после полудня, когда колонна растянулась по крутому, заснеженному склону, случилось то, чего больше всего боялись проводники-бактрийцы. Сверху, с ослепительной белизны одного из пиков, донесся низкий, нарастающий гул, похожий на отдаленный гром. Проводники в ужасе закричали и бросились в сторону.

— Лавина!

Гигантская масса снега, сорвавшись с высоты, помчалась вниз с неумолимой, тихой скоростью. Она накрыла хвост колонны — обоз с провизией и отряд гипаспистов, которые как раз выбивались из сил, толкая застрявшие повозки. В течение нескольких секунд десятки людей и животных исчезли под белым, пушистым саваном. Установилась звенящая тишина, нарушаемая лишь сдержанными рыданиями. Спасательные работы были почти бесполезны. Тех, кого откопали, были уже мертвы, раздавлены или задохнулись.

Александр стоял на краю этого белого кладбища, лицо его было каменным. Он потерял не просто солдат. Он потерял часть запасов еды и несколько ящиков с «огненной пылью», которые, к счастью, не детонировали, а были просто погребены навсегда под тоннами снега. Это была первая ощутимая, невосполнимая потеря его стратегического преимущества.

Бунт духа.

После лавины в армии что-то надломилось. Ропот, который раньше был шепотом, теперь звучал открыто, даже дерзко. У костра, сложенного из последних сухих щепок (дров не было уже неделю, жгли кизяк и обрывки сбруи), собрались ветераны из фаланги.

— Зачем? — хрипел один, растирая почерневшие от холода руки. — Кому нужна эта Индия? Мы взяли все золото мира! Мы — цари Персии! Зачем лезть в эту ледяную могилу?

— Царь ведет нас на край света, — пробурчал другой, но в его голосе не было прежней уверенности. — А я… я хочу увидеть край своего поля в Македонии, прежде чем старый хрен Аид позовет меня в свой край света.

— Он сошел с ума, — тихо, но внятно сказал третий, бывший крестьянин, ставший офицером. — Слава вскружила голову. Он хочет пройти там, где не ходил никто. А мы… мы — удобрение для его славы.

Эти разговоры немедленно долетели до Александра через Филоту. Тот докладывал с мрачным лицом: «Дух падает, царь. Случаи неповиновения. Сегодня двое солдат из отряда Пердикки отказались идти дальше. Их выпороли, но… это семена. Они могут прорасти мятежом».

Александр знал, что настал критический момент. Дисциплинарными мерами теперь ничего не решить. Нужен был жест, который вернет веру и сметет страх. И он его совершил.

На следующее утро, когда армия с трудом поднималась по особенно крутому ледовому склону, одна из ключевых повозок с остатками «особого груза» сорвалась и полетела в пропасть. Погонщик мулов чудом успел прыгнуть в сторону. Все замерли, глядя, как ящики разбиваются о скалы далеко внизу. Это была катастрофа, последняя капля. По рядам прошел стон отчаяния.

И тогда Александр сделал нечто немыслимое. Он снял с себя свой царский плащ из пурпура и дорогих мехов, бросил его на снег. Затем снял позолоченные поножи, нагрудник, шлем. Остался в простом, потрепанном хитоне. Он подошел к упряжке уцелевшего мула, на котором везли его личные вещи и палатку, отвязал поклажу и сбросил ее со склона.

— Что делает царь?! — ахнули окружающие.

— Армия тащит на себе царя! — крикнул Александр так, чтобы слышали многие. — А должно быть наоборот! Если мои воины гибнут от холода и голода, то и их царь не имеет права на тепло и уют! Отныне все мои вещи, вся моя доля добычи — общие! Все, что у меня есть, — это вы! И пока вы идете — иду и я. И если вы голодаете — буду голодать и я. А теперь — вперед! Через этот проклятый перевал! И когда мы спустимся вниз, в зеленую долину, я поклянусь, что каждый, кто стоит здесь, получит в десять раз больше, чем потерял в этих снегах! Но чтобы получить — нужно дойти!

Затем он, не надевая плаща, первым повернулся и пошел вверх по склону, проваливаясь в снег по пояс, помогая вытащить застрявшую повозку с ранеными. Его поступок, абсолютно искренний и отчаянный, ударил по сердцам сильнее любой речи. Стыд и внезапная, жгучая преданность охватили воинов. Солдаты, еще минуту назад готовые взбунтоваться, с рёвом бросились помогать, расталкивая снег, тянули повозки, поднимали упавших. Они увидели в своем царе не полубога, требующего жертв, а своего же, простого солдата, разделяющего с ними последнюю крупицу боли и отчаяния. И это было сильнее страха.

Спуск в ад и выход.

Последние дни перед перевалом были похожи на бред. Люди двигались уже автоматически, как сомнамбулы. Запасы пищи подошли к концу. Пришлось резать вьючных мулов. Мясо ели полусырым, так как не было сил развести костер. Вода из растопленного снега не утоляла жажду. Люди слабели, падали и не вставали. Их оставляли у тропы с крошечным запасом еды и слабой надеждой, что, может быть, кто-то из идущих сзади подберет. Но чаще всего они замерзали, становясь немыми вехами на этом пути смерти.

Наконец проводники указали на седловину между двумя пиками: «Хавак». Это был не триумф, а избавление. Перейдя его, армия не ликовала. Она просто остановилась, и люди плакали, не стыдясь слез — от усталости, от горя по