Александра, Владычица Пепла. Македонская богиня - Владлен Борисович Багрянцев

на пальце. — После того, как я раздавила Афины, я испытывала очень острый соблазн двинуться на Пелопоннес. Разбить спартанскую фалангу, просто чтобы доказать всему миру, что я — абсолютно лучшая.

Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как напряглись мускулы на шее спартанского посла.

— Но с другой стороны, — она пожала плечами. — Я и так знаю, что я лучшая. Зачем мне тратить время и солдатские жизни, чтобы доказывать очевидное? Если спартанцы будут тихо сидеть в своих границах и не мутить воду, мы с вами отлично поладим.

Эвдамид медленно кивнул, принимая этот циничный пакт о ненападении.

— Как насчет слухов о твоем походе на восток, за море? — поинтересовался он.

— Все может быть, — небрежно отмахнулась Александра. — И если это случится, возможно, найдутся спартанские добровольцы, которым надоест сидеть в Лаконии и которые захотят присоединиться к настоящей войне. Двери моего шатра открыты.

Кстати, о добровольцах.

В тот же день дядюшка Александр Эпирский, получив свою щедрую долю из афинской контрибуции, начал спешно собирать шатры. Эпирский царь заторопился домой с такой скоростью, словно за ним гнались фурии. На самом деле он боялся остаться совсем без армии — аура непобедимости, исходившая от Александры, действовала на людей как приворотное зелье. Сотни молодых эпирских воинов, вкусивших крови и македонского золота, наотрез отказывались возвращаться в горы и клялись в верности его потрясающей племяннице.

Александра вышла проводить дядю во двор Акрополя. Она ласково поцеловала его в колючую щеку, поблагодарила за неоценимую помощь и передала горячие приветы эпирской родне.

— И да, дядюшка, — добавила она, мило улыбаясь, но ее разноцветные глаза превратились в два куска льда. — Напоминаю: Орестида и пограничные провинции Македонии — это мои земли. Даже не думай к ним прикасаться, пока меня нет.

Царь Эпира аж вздрогнул, вспомнив судьбу фракийца в Ущелье Волка.

— И не собираюсь, милая племянница. Да хранят тебя боги! — он поспешно вскочил на коня и дал шпоры.

Кинана же, напротив, никуда уезжать не собиралась. Иллирийская полукровка с удовольствием бродила по афинским храмам, примеряя тяжелые трофейные украшения.

— Мне интересно, куда заведет весь этот кровавый балаган, сестренка, — заявила она, поигрывая топором. — Я остаюсь с тобой.

К вечеру в македонский лагерь за стенами начали прибывать новые союзники. Это были соратники Филиппа и дети его генералов, которые до сих пор скрывались от репрессий Аттала в дальних поместьях или просто выжидали, чья возьмет. Теперь, когда победитель был очевиден, они слетались как пчелы на мед.

Прибыл мрачный, надежный Клит Черный. Прискакал блестящий тактик Кратер. Появился и Гефестион, тот самый холодный красавец, который когда-то отверг ее чары. Царица приняла всех благосклонно, без упреков. Ей нужны были командиры, а их временная трусость перед Атталом лишь делала их более покорными сейчас.

Тогда же прибыли гонцы с севера. Антипатр прислал из Пеллы короткое, сухое письмо по-военному: «Государство благополучно. Мятежи подавлены, границы восстановлены. Ждем твоих приказов». Александра усмехнулась, удовлетворенно кивнула и велела отправить надежному регенту несколько телег с афинским серебром и лучшим вином.

Следом передали запечатанный воском свиток от Олимпиады. Почерк матери был ровным, но в словах сквозила скрытая, жгучая эмоция:

«Я всегда в тебя верила, моя волчица. Но признаю: иногда я тебя недооценивала. Ты превзошла мои уроки. Прочти это и немедленно сожги письмо, потому что вслух я этого никогда не повторю, а если кто спросит — буду все отрицать. Ты — истинное возмездие Эпира.»

Царица улыбнулась и бросила пергамент в жаровню, глядя, как корчатся в огне буквы.

Последним к ней в шатер доставили Карана. Несостоявшегося царя Македонии привели в тяжелых цепях, грязного, трясущегося и совершенно жалкого. Каран рухнул на колени, даже не пытаясь молить о пощаде — у него просто не осталось на это сил после нескольких ночей, проведенных в ужасе перед неизбежной казнью.

Александра подошла к нему, посмотрела на него сверху вниз, словно на побитую, больную собаку. В ней не было ни ненависти, ни желания мстить этому ничтожеству. Она покачала головой, подошла ближе и отвесила ему звонкий, почти материнский подзатыльник.

— Дурак ты, Каран, — вздохнула она. — Отправьте его в Пеллу, под надежной охраной. Пусть Антипатр передаст его с рук на руки моей матери. Уж она за ним присмотрит.

В глазах Карана плеснулся такой неподдельный ужас перед встречей с Олимпиадой, что смерть от меча показалась бы ему милосердием. Но стража уже тащила его прочь.

Разобравшись с делами, Александра потянулась, чувствуя, как ноют мышцы от долгого сидения на троне. Она велела служанкам принести простую, ничем не примечательную шерстяную тунику и темный плащ. Переодевшись так, чтобы сойти за дочь обычного зажиточного купца, она спрятала под одеждой верный кинжал.

— Возьмите мечи, но спрячьте их под плащами. Никаких доспехов и царских гербов, — бросила она Птолемею и еще троим крепким телохранителям. — Идем гулять. Я хочу посмотреть на этот великий город изнутри, пока мы его не покинули.

Она накинула капюшон, скрывая свои приметные разноцветные глаза, и шагнула в спускающиеся на Афины сумерки.

Глава 20. Перстень для Мантикоры

Оливковая роща Академии, заложенная еще Платоном, тонула в густых синих сумерках. Александра, скрыв лицо под глубоким капюшоном неприметного плаща, бесшумно ступала по усыпанным гравием дорожкам. За ней, стараясь не звенеть оружием, следовали трое верных телохранителей.

Возле одного из мраморных портиков горели факелы. Там собралась толпа философов и их юных учеников. Они отчаянно жестикулировали, пытаясь облечь свой позор в красивые словесные формы. Один из почтенных старцев, потрясая свитком, вещал о том, что поражение Афин — это кара богов за падение нравственности, а македонская фаланга — лишь слепое орудие рока, лишенное истинного «логоса».

Александра фыркнула так громко, что несколько учеников обернулись. Она вышла из тени на свет факелов и откинула капюшон. Разноцветные глаза хищно блеснули.

— Вы все еще пытаетесь победить македонскую сариссу с помощью силлогизмов? — ехидно поинтересовалась царица.

Старец поперхнулся, узнав в ночной гостье ту самую Владычицу Пепла.

— Мы… мы ищем первопричину нашего падения, о царица, — пробормотал один из философов посмелее. — Ибо грубая сила не может торжествовать над разумом без скрытого умысла природы.

— Первопричина вашего падения в том, что вы слишком много чешете языками, пока другие точат мечи, — Александра скрестила руки на груди. — Как учил моего брата многомудрый Аристотель: у всякой вещи есть форма и материя. Так вот,