Соцслужба для монстров. Люди на блюде - Анастасия Сиалана

Я не успела углубиться в раздел о трансформациях женских квакш, потому что дверь тихо скрипнула, привлекая к себе мое внимание.

В кабинет вполз… Вкатился… Проковылял… Я никак не могла подобрать в голове правильный глагол — квакш. Он был похож на маленький набитый тряпками мешочек с ногами, и мило перебирал ими по полу с шлепающим звуком. Его бородавки были нежно-оливковые, а глаза — огромные, влажные, напуганные. На спине имелась небольшая ложбинка, похожая на миниатюрную версию гнезда, в котором он вырос. Странно, что подобное было у самца. Рудимент? Часть генетического внутриутробного развития?

— П-приветствую, мисс Эверхарт, — пискнул он так, что мне захотелось укутать его пледом и дать горячего какао. — Я… Я Мальком.

Я пригласила его присесть в кресло. Вернее, залезть. Он честно попытался, но лапки соскальзывали, и кресло чуть не перевернулось, погребая малыша под своим немаленьким весом. После третьей попытки я тихо придвинула к нему низкий пуфик.

— Спасибо… — выдохнул квакш, аккуратно устраиваясь и ерзая, как ребёнок перед серьёзным разговором.

Я открыла книгу на нужной странице, хотя читать вслух не собиралась — просто чувствовала больше уверенности, когда слова Каллахана были под рукой.

— Мальком, — мягко начала я, — расскажи, почему ты хочешь жениться. И почему думаешь, что сможешь жить без… Гм, симбиоза?

— Я… — он сглотнул, и его горло издало тихое «Квик». — Я люблю её. Риллу. Она добрая. Умная. Она не смотрит на меня, как на… Н-ношу. И она говорит, что я не обязан… — он понизил голос до шёпота, — жить на спине.

Отрывок из книги пронёсся в голове сам собой:

«После рождения сына мать окончательно переходит в режим кормящей носительницы. Отец теряет доступ к полноценному питанию и быстро слабеет. Высока смертность мужских особей, покидающих симбиотическую связь, если они не успели научиться есть самостоятельно.»

Я смотрела на Малькома и видела маленькое существо, которое всегда жило на чьём-то горбу, буквально и метафорически. И которое впервые выбирало самостоятельность». — Тут же всплыло в моей памяти.

«Самцы квакш, будучи биологически зависимыми, способны к адаптации при наличии эмоциональной поддержки. Главная проблема — внутренняя вера в собственную беспомощность»

— Тебе страшно, — сказала я вслух. Он сразу энергично закивал.

— Очень… Н-но, Рилла сказала, что будет приносить мне еду первое время, пока я не научусь. Что будет помогать. Просто… — он снова потупился, — она не хочет, чтобы я жил на её спине. Совсем не хочет… Ни на секунду…

В его голосе мелькнула тень обиды — крошечная, но искренняя. Та самая детская обида на ситуацию, а не на конкретного обидчика. Мальком всю жизнь провёл на одном уровне от земли, а теперь ему предлагают встать на собственные короткие ножки и смотреть на все снизу-вверх, пытаясь впечатлить этот мир и выжить. Сложно начинать с нуля.

И тут всплыло ещё одно изречение Каллахана:

«Отказ самки брать избранника на спину — личное оскорбление для самца и его матери. Подобное не практикуется в их сообществе, что скорее является укоренившимся стереотипом, чем реальной необходимостью — традицией. Женщины квакш, носившие партнёров длительное время, в 87 % случаев теряли физическую форму, а в 64 % — социальный статус».

Я закрыла книгу, будто отсекая теорию от себя, сейчас необходимо было сосредоточиться на клиенте.

— Мальком, — сказала я спокойно, — она не отказывает тебе из жестокости. Она хочет быть твоей женой, а не твоей кормушкой или матерью. Это забота и уважение. Она хочет партнерства, а не симбиоза. Партнёрство — это, когда вы оба твердо стоите на ногах… Или лапках.

Мальком задумался. Его круглые глаза медленно переместились с пола на мой подбородок, выше пока он не смотрел.

— Но… Мама говорит, что она меня убьёт.

В голове всплыл еще один отрывок из книги: «Самка, потеряв партнера или сына со спины, испытывает панический страх и чувство утраты, сравнимое со смертью ребенка. Биологически это воспринимается как угроза выживанию вида, эмоционально — как распад вселенной.»

— Мама… — я вздохнула, вспоминая вчерашний монолог о самопожертвовании, красоте и «жирохвостке-разлучнице». — Мама боится тебя потерять и привыкла, что она — центр твоего мира. Это сложно в одночасье поменять, но ты уже вырос и имеешь право на свою собственную жизнь. На свободный выбор дальнейшего пути. Так чего же хочешь именно ты? Оставить все как есть? Или попробовать что-то новое?

Он тихо выдохнул. Я видела, как на моем последнем вопросе у квакша заблестели глаза. Однако я не собиралась внушать ему правильный с моей точки зрения выбор. Это его жизнь, он имеет право делать, что хочет в пределах закона и норм морали, даже если мне не понравится это. Нравиться должно ему.

И тут нас прервал стук. Вернее, мощный шлепок в дверь, будто мокрую тряпку кинули об стену.

11,5

Я едва успела записать пару строк в карточке Малькома — что-то вроде: «клиент проявляет признаки зарождающейся самостоятельности, но подавлен многолетним симбиотическим опытом» — как дверь моего кабинета содрогнулась от мощного удара. Настолько мощного, что я искренне испугалась, что эта дверь сейчас упадёт внутрь вместе со всей коробкой здания.

Внутрь ввалилась квакша-мать. Точнее, вползла, перекатываясь из стороны в сторону, как будто каждая клетка её тела пыталась занять комнату целиком. Красиво это назвать было сложно — это было что-то между оползнем и старой, покрытой мхом скалой, которая решила доказать миру, что ещё не собирается на покой.

Её глаза сверкали, шипы на спине напряжённо дрожали, а живот волочился по полу, оставляя за собой влажный след. У меня отчётливо мелькнула мысль: «Не дай фолианты, расплачется — утонем все».

За её широкой тушей стояла молодая квакша. Рилла. Увидев ее, я поняла, почему Мальком дерзнул отвоевать свою свободу.

Рилла была красивой. Ухоженной. Грациозной. Стройной. Почти невесомой. Она пахла свежестью, а не болотом. На её бирюзовой коже свет пробегал мягкими бликами. Глаза — живые, яркие, почти человеческие. В них была уверенность и сила отстоять свое. Она вошла тихо, почти невесомо, будто плыла по воздуху. Настолько резкий контраст, что казалось, мать и невестка — это представители двух разных видов.

— Ах мой маленький! Как ты исхудал! — квакша-мать не кричала, она вибрировала. Звук был таким низким, что я почувствовала его где-то в районе собственного позвоночника. — Достаточно! Эта жирохвосткане заслужила моего мальчика?! Да он же сейчас упадет в обморок от истощения!

На слове «жирохвостка» Рилла чуть нахмурилась — совсем незаметно, лишь появилась тонкая складка между