Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

тысяч рублей. Двор ахал восторгаясь изяществом новогоднего проекта. Я же видел астрономические счета за горный хрусталь, литье, запоротые заготовки и собственные средства. Ведь поверх казенных денег я вбухал еще тридцать тысяч из своего кармана. Варвара жирно подчеркнула эту цифру двумя линиями.

Радовало только, что мне заплатили двести тысяч за этот заказ. Итого: сто семьдесят тысяч прибыли. Маловато, ведь за полгода мог заработать больше, делая и другие заказы.

Да, подвалы не ломились от серебра после показа «Дыхания Империи», зато теперь у меня были актуальные данные и дубликат системы с проекцией карт — для Архангельского.

Ниже шли готовые изделия и сырье. Камни, ювелирка, продукция гранильной фабрики. Общая капитализация подбиралась к миллиону. В принципе, можно было заложить часть алмазов или скинуть готовые гарнитуры через доверенных скупщиков. Взамен получить звонкую монету, обозных лошадей или металл. Однако торгаши сразу учуют маневр, дернешься — и цены упадут.

Текучка вроде калейдоскопов, самопишущих перьев Кулибина и частных заказов приносила стабильный, хоть и размазанный по времени доход. Если сейчас угробить легальный бизнес ради военного рывка, к лету останусь с грандиозными планами и пустой казной.

Самый тоскливый раздел — долговые обязательства. Зарплаты мастерам, закупки кожи для клапанов, пневматика, курьеры, тренировки стрелков. Благо, Архангельское финансирует сам Юсупов, разгружает мои бюджет. Под всем этим великолепием Варвара вывела красными чернилами: «Расширение без покрытия опасно». Я усмехнулся. Прагматичная женщина.

Первой мыслью было тупо загнать в кубышку побольше серебра. Рефлекс любого нормального человека накануне катастрофы — отгородиться от нее мешком денег. Я представил себе июльскую распутицу, никакое серебро не поможет, если на почтовой станции нет свежей лошади и раненому не полегчает от золота, если для него не припасли чистых бинтов и спирта.

Значит, надо закупать.

Логистика и связь. Вязьма, Дорогобуж, Можайск, Москва, Тверь. На каждой точке нужно легальное, ничем не примечательное хозяйство: пара крепких лошадей, телега, запас ремней, овес и свой человек при трактире. Юсупов нечто подобное будет делать, значит надо скооперироваться. По бумагам — обеспечение курьеров Саламандры, на деле же — готовые базы для переброски снайперских групп.

Ремонтные комплекты. Закупать наборами: колесная ось, ступица, подковы, деготь. Дорого, да, но представив наглухо вставший из-за сломанной телеги обоз, я накинул еще десяток комплектов на московское направление.

Медицина. Корпия, уксус, лубки, хирургический инструмент. Хотелось забить склады под завязку, потому что фантазия тут же подсовывала грязные лазареты и стонущих солдат. Я остановил себя. Выделил ровно ту сумму, которая не пустит по миру остальные проекты.

Последний пункт — резервный фонд. Серебро открывает двери кузниц среди ночи и покупает лошадей у самых упертых крестьян. Расход должен быть только по моему приказу или личному слову Варвары.

Западные приграничные склады я вычеркнул сразу. Все серьезные запасы — только в глубоком тылу. На передовой держать надо то, что можно быстро увезти или, в крайнем случае, сжечь дотла. Не хватало еще снабжать французов нашим овсом.

Добравшись до московских контрагентов, я споткнулся. Ручка вывела «Якунчи…», и рука остановилась. Я отложил испорченный лист.

У Якунчикова были подводы, склады, связи. Так, не надо смешивать личное и необходимое. Я быстро набросал инструкции.

Подведя итоговую черту под сметой, я прикинул общую сумму, соединил ее стрелкой со словом «Время» и только тогда выпустил из пальцев авторучку.

Война на пороге.

Глава 9

Интерлюдия.

Мальмезон. Март 1812 года

Приняв у садовника тяжелые ножницы, Жозефина срезала сухую ветку розового куста.

Месье Леконт поспешно отступил на полшага. Ранней весной земля еще дышала холодом, сырость тянулась вдоль дорожек, быстро пробираясь сквозь тонкие перчатки. Эту зябкую нерешительную пору Жозефина недолюбливала, хотя ежегодно ждала пробуждения природы.

— Режьте вот здесь, месье Леконт, — она указала кончиком ножниц на свежий срез. — Оставите выше — ветка станет тянуть сок впустую.

— Слушаюсь, ваше величество.

Уголки ее губ дрогнули в усталой искренней улыбке. Розы неизменно требовали внимания, мужчины тоже, разве что с розами чаще удавалось добиться толку.

Возле дорожки уже дожидались плетеное кресло, небольшой столик и подставка для ног. Среди утренней почты и фарфоровой чашки лежал темно-кожаный футляр, принесенный из спальни по особому распоряжению. Творение русского мастера бывшая императрица все последние месяцы таскала за собой. Выставлять его в салоне она остерегалась, гости принялись бы хватать ее руками, вертеть и задавать глупые вопросы.

— Давайте сюда, Амели.

Щелкнула застежка, в сторону ушла мягкая ткань. Пальцы тронули нижний пояс с крошечными женскими фигурками, нащупывая ту самую, особенную. Изначально Жозефина планировала лишь мельком взглянуть на безделицу и вплотную заняться почтой. Вышло как всегда: Саламандра пожирал ее время.

Она поднесла вещицу ближе к лицу. При прямом ракурсе глаз выхватывал блеск золотых граней, эмалевые полосы да затейливую путаницу узоров. Местный столичный ювелир наверняка слепил бы из этого симпатичную пустышку, приправил щепоткой банального смысла и успокоился, но не Саламандра. Этот русский заставлял вглядываться до рези в глазах.

Чуть довернуть основание — и на гранях проступает ее собственное лицо. Лоб, линия щеки, умиротворенный овал, которым придворные живописцы наделяли ее из подхалимства. Взглянув на портрет, Жозефина не испытала женского триумфа, Мастер вытащил наружу слишком много правды. И пусть ни единый штрих прямо не кричал о возрасте, разводе или бессонных ночах над замусоленными письмами — все это читалось между строк.

Сдвиг в другую сторону открывал профиль Бонапарта.

В груди предательски екнуло, Жозефина раздраженно прикрыла глаза, переводя дух, и со стуком опустила драгоценность на стол. Столько лет прошло, столько воды утекло, а один знакомый упрямый подбородок в золотом сечении все еще способен начисто испортить ей утро.

— Ваше величество прикажут подать парижские письма? — осторожно подала голос служанка Амели.

— Позже. Пусть Леконт закончит с кустами. И принесите шаль, холодно.

Служанка кинулась исполнять распоряжение. Оставшись наедине с нераспечатанными конвертами, Жозефина поймала себя на мысли, что давно должна была возненавидеть эту вещь. Увы, не получалось.

История заказа закрутилась задолго до этого мартовского утра. Еще в бытность Коленкура послом в Петербурге она ясно дала понять, что желает заполучить еще одну работу скандально известного Саламандры. Обставлено все было с изяществом: бывшая правительница Франции изъявляет волю, дипломат передает просьбу, ювелир почтительно берется за инструмент. Под такой толстой официальной оберткой никто бы не разглядел личной прихоти.

А прихоть была. Жозефина успела изучить почерк этого дикаря. Его первая работа поразила ее отсутствием грубой лести и купеческого размаха, которым так славился Север.