Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Кокетство мгновенно испарилось. Жозефина сложила веер.

— Что именно?

— Экипаж уже подали. Сундуки привязаны, челядь суетится у подъезда, кто-то сует мне последние бумаги. Обычная кутерьма при отбытии посла: сплошные поклоны, мельтешение лиц, толчея. Я направился к карете и в эту секунду получил тычок в грудь.

Она медленно выпрямилась в кресле.

— Что?

— Выстрел. При этом ни стрелка, ни порохового дыма, вообще никакой вспышки. Даже если звук и был, он потонул в дворовом гвалте. Прилетело вот сюда. — Он прижал пальцы чуть левее центра груди.

— И?

— На жилете расплылось красное пятно. В первое мгновение думал: кровь. В такие моменты человек не склонен к философии — ты просто пялишься на дыру у сердца и ждешь, когда накатит боль.

— Рана?

— Ткань оказалась цела. Пятно краски, идеально круглое и точное. А на коже остался приличный синяк.

Жозефина резко поднялась, она направилась к столу. На попытку встать, она махнула Коленкуру, дозволяя сидеть при даме. Ей требовалось налить воды, хотя в горле не пересохло. Рука дрогнула, тяжелый хрустальный кувшин звякнул о край стакана, расплескав воду на поднос.

— Кто-то из толпы бросил что-то?

— С такого расстояния? В гуще людей? Прямо в грудь? Исключено. Я бы охотно списал все на мальчишескую выходку, ваше величество, но сработано было грамотно.

Жозефина сделал глоток и вернулась в кресло.

— А при чем тут Саламандра?

— Я грешу на то, что вокруг этого мастера крутятся технологии или люди, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Может, умельцы из его мастерской что-то придумали. Или тайная служба Александра. Я ничего не утверждаю, лишь предполагаю.

Бывшая императрица позволила себе толику раздражения:

— Хотите сказать, мой ювелир развлекается стрельбой по дипломатам?

— Я хочу сказать, что недооценивать этого человека опасно.

По спине побежал холодок.

— Возможно, вас хотели запугать.

— В том-то и дело. И поверьте, это пугает сильнее откровенного покушения. Дотянулся краской — без труда дотянется и свинцом. Оставив меня в живых, этот невидимый стрелок вложил мне в голову вполне конкретную мысль.

— Какую же?

— Русские способны достать нужную цель в последнюю секунду, на глазах у толпы, и никто даже не поймет, откуда пришла смерть. Мне любезно позволили увезти это знание во Францию.

Жозефина посмотрела в окно. Сад за стеклом дышал покоем, в любом парижском салоне из этой истории слепили бы забавную историю. Какой-нибудь хвастливый Мюрат заржал бы на весь зал, предположив, что в посла плюнул вишневой косточкой уличный сорванец. Бонапарт, скорее всего, раздраженно отмахнулся бы и потребовал перейти к реальным сведениям.

— Императору не докладывали?

— Вскользь и предельно осторожно, без деталей. Люди зачастую высмеивают то, что не понимают.

— А он? — имя Наполеона даже не требовалось произносить вслух.

— Императору подавай цифры: корпуса, пушки, фураж, маршруты. Доложи я о бесшумном плевке краской — он первым делом поднимет меня на смех и даже не попытается разглядеть угрозу.

Она опустила взгляд. Желание защитить бывшего мужа боролось с пониманием его главной уязвимости. Наполеон мог молниеносно вникать в суть сложнейших кампаний, но отмахивался от необычной угрозы просто потому, что она не сопровождалась грохотом барабанов и маршем гвардии.

— Зачем вы рассказываете это в связи с моим заказом?

— Заклинаю вас быть осторожной.

— Вы меня пугаете, Арман.

— Уж лучше я испорчу вам настроение сейчас, чем потом окажется поздно.

Поздно. Она уже читала послание Саламандры. Жозефина не хотела говорить ему об этом. Именно поэтому она верила в озабоченности Коленкура.

— Думаете, у русского царя появилось тайное оружие?

— Я уверен, что у него появились люди с совершенно иным взглядом на войну. И этот взгляд не предполагает пороховой дым и громогласные атаки. Может, дело в одном гениальном мастере, а может, он успел выстроить целую школу.

— В Париже подобное окрестили бы чертовщиной.

— До тех пор, пока кто-нибудь не получит точно такое же пятнышко. Уже без краски.

Жозефина поежилась.

— Довольно об этом.

— Прошу прощения.

Остаток визита прошел за обсуждением петербургских сплетен. Маркиз описывал вежливость русских сановников, паузы на приемах и уклончивые ответы дипломатов. О Саламандре упомянул вскользь, держится почтительно, мастерская забита учениками, приученными думать головой. Жозефина тогда хмыкнула, заметив, что именно таких самородков ей не хватает для коллекции Мальмезона.

Коленкур уехал, оставив после странное ощущение надвигающейся беды.

Сидя сейчас в кресле, она задумчиво прикрыла глаза. Арман оказался кругом прав, позднее, перечитывая «послание», она убедилась, что Саламандра действительно передал «привет». И вместо пятна на груди всадил фразу: «Здесь могла быть смерть… Не всякое действо достойно ответа».

Хотелось просто списать все на уязвленное самолюбие, обидеться на строптивца, отказавшегося променять снега на ее покровительство. Но перед глазами упорно вставал рассказ Коленкура: суета у экипажа, тычок в грудь и невозможность понять, откуда прилетела угроза.

Жозефина потянулась к самому невзрачному конверту на подносе.

Личные послания ложились сверху, деловые бумаги ждали своей очереди, а тревожные депеши без легкомысленных шелковых лент покоились особняком.

— Чай совсем остыл, ваше величество, — рискнула подать голос служанка Амели.

— Оставьте. Я позову, когда понадобитесь.

Девушка отступила. Лезвие маленького ножа взломало сургучную печать. Берлин молча глотает новые требования, прусские интенданты суетливо подсчитывают муку и овес, торопят подводы. Людей для вспомогательного корпуса и строевых лошадей отдают без жалоб. Из этих строк сквозила покорность животного с опущенными глазами. Пруссаки будут низко кланяться, расчищать дороги и гнать солдат на убой.

Где-то в середине письма мелькнула занятная деталь: на недавнем ужине в одном почтенном берлинском доме при малейшем упоминании России хозяин бледнел и судорожно сводил разговор к премьерам в опере. Направление будущего удара уже ни для кого не являлось секретом.

Следом пошли венские сводки. Здесь правила бал дипломатическая эквилибристика: взаимные обязательства, союзные договоренности, соблюдение приличий между дворами. Пробежав глазами абзац об Австрии, Жозефина невольно вспомнила Марию-Луизу. Молодая кровь Габсбургов обеспечила Бонапарту долгожданного наследника. Тем временем Меттерних плел изящные формулы, пытаясь скрестить собственную выгоду со страхом перед Парижем. Венцы маршировали рядом, но озирались по сторонам.

Взгляд зацепился за строчку о тридцатитысячном вспомогательном корпусе. Война превратилась в интендантскую цифирь. Раз уж Пруссию намертво связали договорами, а Австрию втянули в долю, в окружении императора больше не обсуждали саму кампанию, генералитет искал способ поудобнее устроиться