Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Хотелось выдать что-то простое, ободряющее, хотя бы позвать по имени — язык прилип к небу. В голове билось только: архангельский механик, толковый парень, второй номер. Парень истекает кровью прямо под моими руками, в то время как я вспоминаю его имя. Чушь же!

Как бишь его? Федор вроде. Точно, Федя.

Я поймал его мутный взгляд, будто в каком-то детском удивлении. Правая рука безвольно плетью вытянулась вдоль тела, так что пришлось заставить себя смотреть именно туда. От локтя к запястью плоть была буквально разворочена. Пальцы мелко дрожали. Красное пятно на насте расползалось.

Хотелось зажмуриться, но время на рефлексию вышло.

— Иван, отгони людей от насоса. Осколки не тронь!

Иван развернулся к к людям. Стрелки, водитель и механик ведомой машины тояли поодаль, глядя на нас с ужасом, один торопливо откупоривал флягу.

— Спиртное убрать, — рявкнул я. — В рот ничего не лить.

Мужик с флягой остолбенел:

— Барин, так ведь…

— Убрать, я сказал.

Я осторожно опустился к раненному.

— Чистую ветошь. Широкий ремень. Ножницы!

Объяснять подробности было некогда. Я действовал на автомате, нужно было остановить кровь, согреть, не дать отключиться, гнать к врачу. В хирурги я не нанимался и Беверлея из себя строить не собирался. Задача-минимум — удержать Федьку на этом свете до приезда профессионала. Беверлея, кого же еще.

Иван плюхнулся на колени рядом.

Я ткнул пальцем выше месива.

— Здесь пережми. Жми со всей дури.

Пока он сдергивал ремень с подсумка, я подложил под кожу сложенную ткань во избежание лишних травм, затем помог затянуть узел. Федор выгнулся дугой. Пришлось навалиться на его плечо, едва не ткнувшись носом в мокрый воротник кафтана. Радовало, что все члены Отряда знали, что нужно делать при подобных ранениях, Беверлей им хорошенько мозги вправил на этот счет. Почему только тот мужик решил спиртным напоить раненного, не понятно. Пусть потом Беверлей разбирается с ним.

— Федя, слышишь меня?

— Слышу… — едва заметно шевельнул он побелевшими губами.

— В глаза мне смотри. На руку не пялься.

Попытался отвести взгляд — куда там. Я просто загородил ему обзор. Предплечье под тканью оставалось липким; повязка наверняка промокнет минут через десять. Тут главное выиграть время и успеть довезти его до усадьбы.

— Плащи и жерди тащите! — бросил я остальным. — Соорудите носилки. Под ноги смотреть, когда идете!

Развернувшись к водителю ведомой машины, я скомандовал:

— Гони к Зимнему. Сейчас же.

— Прям на Авроре?

— До хорошего тракта — да. Дальше пересаживайся на лошадь, сани, хоть черта лысого — но лети. Письмо отдашь лично Екатерине Павловне или ее человеку. Нам нужен Беверлей.

Выдернув лист из блокнота, я принялся писать. Пальцы скользили, бумага намокла:

«Взрыв резервуара. Тяжелораненый. Срочно Беверлея со всеми припасами. Г. С.»

Водитель сгреб записку, сунул за пазуху и принялся выполнять поручение. Все мое внимание принадлежало затихающему Феде.

Носилки сладили быстро, старший стрелок проверил узел на жерди дважды, так что мои ценные указания остались при мне.

Раненый забился в крупной дрожи. Набросив ему на грудь и ноги лишний тулуп, я оставил перетянутую конечность снаружи. Парень силился что-то выдавить, челюсти ходили ходуном.

— Федор Петров, — отчеканил я, нависнув над ним. — Ты ж местный, из столицы?

— Да… — выдохнул он.

— До усадьбы дотянем. Беверлей уже в пути.

Врал я, конечно, как сивый мерин, и тон меня выдавал с головой. Никакого врача пока нет, зато парень получил спасительную соломинку, за которую стоило держаться.

При перекладывании на носилки он застонал. У одного из парней мелко затряслись руки, в ответ Иван зыркнул так, что тот вцепился в жердь мертвой хваткой. Я страховал покалеченную руку.

До флагманской «Авроры» оставалось шагов десять, в то время как мне чудилось, будто мы тащим его через всю губернию. Под сапогами мелькали кровавые пятна, клочья рубахи на насте, и та самая ремонтная книжица, упавшая прямо в снег.

В кузове устроили подобие лежанки из плащей. Иван полез за рычаги. Мелькнула мысль заменить его, однако ясно, что лучше него машину по этим колдобинам сейчас никто не проведет.

Второй механик устроился сзади, насос спихнули под ель, возле которой оставили стрелков. Ему досталась почетная должность: пялиться Федору в лицо и орать, если тот начнет отъезжать. Сам я держал повязку и проверял натяг ремня, спрашивал всякую чушь. Ответы меня не волновали — лишь бы звук голоса не давал ему провалиться в темноту.

Иван вел «Аврору» крадучись по обочине просеки. И все же каждый толчок о корни отдавался в мои ладони. Ткань пропиталась насквозь, набухая горячим. Замена повязки на ходу привела бы к кровопотере.

Сумерки сгущались. Федор балансировал на грани обморока.

— Рука… при мне? — выдавил он вдруг.

— При тебе, Федя, при тебе. Главное, что живой.

Больше он не заговаривал.

Огни усадьбы замаячили уже в темноте. Возле ворот заметались желтые пятна фонарей, навстречу кинулись люди. Поднялся гвалт: кто, куда, где лекарь. Пришлось рявкнуть, призывая к тишине.

Беверлея по-прежнему не было.

Машина остановилась у крыльца. Дождавшись дворовых я наконец отпустил повязку, с трудом отрывая пальцы от пропитанной кровью ткани.

— Волоките в дом, — хрипло скомандовал я. — Комнату самую чистую. Посторонних выгнать! Кипятка, льняного полотна и света побольше. Лекаря караулить у ворот!

Пока Федора аккуратно спускали на землю, он приоткрыл глаза. Склонившись над ним, я устало произнес:

— Держись, Федя, осталось совсем немного.

Парень дышал. Беверлей приехал спустя час.

Федора перетащили в восточную комнату, обычно заваленную чертежами и образцами тканей. Пару раз я порывался раздать указания, но всякий раз натыкался на Асинью.

— Горячая вода греется, — отчеканила она. — Полотно заготовлено, дворовых от дверей я погнала прочь.

Распростертого Федора укрыли простынями до самого подбородка. Иван зажал перетяжку выше локтя, в ожидании команды.

С крыльца наконец донесся грохот сапог. Впустили Беверлея. Заляпанный дорожной грязью плащ, растрепанные под шляпой волосы, в кулаке — темный хирургический ящик. Следом семенил помощник с мотками полотна и малым кожаным саквояжем.

— Раненный здесь? — бросил эскулап с порога.

— Здесь.

Стянув перчатки, он шагнул к столу и склонился над повязкой. Вида развороченной плоти ему было достаточно.

— Перетяжку держать до моей команды. Григорий Пантелеевич, сделайте одолжение, шаг назад. Вы мне свет загораживаете.

Я послушно отступил. В любой другой день обязательно огрызнулся бы, но сейчас подчинился. В комнате наконец-то появился человек, плевавший на