Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

Она давно привыкла приручать таланты лаской, звонкой монетой и иллюзией свободы. Мальмезон притягивал художников и ученых. Жозефина уже нарисовала в голове картину, в которой Саламандра получает в Париже шикарную мастерскую и доступ к ее личным коллекциям. Поначалу, разумеется, поломается для вида, затем приедет погостить, а после — оставит здесь ученика и будет возвращаться.

Вместо этого русский выполнил заказ и остался в своей заснеженной глуши.

От одной этой мысли губы императрицы сжимались в тонкую линию. Мужчины обожают распинаться о собственной независимости, пока им не предложат достаточно просторную клетку. Саламандра судя по всему внимательно изучил прутья, еще и оценил качество позолоты, а после с усмешкой прошел мимо.

Когда шкатулку с готовым заказом впервые внесли в малую гостиную, Жозефина пребывала в превосходном расположении духа. Отослав прислугу, она вскрыла упаковку. Внутри обнаружились аккуратные складки из темной ткани и короткая записка: заказ исполнен, рекомендуется рассматривать при боковом свете. От этой нарочитой северной вежливости сводило скулы.

— Заставляет нас трудиться даже ради того, чтобы просто восхититься его работой, — бросила она тогда.

— Видимо, русские мастера обожают тайны, ваше величество, — ответила камеристка.

— Любой толковый мастер обожает тайны, моя дорогая. Просто самые умные знают, кому их продавать.

Поначалу овал вызвал недоумение. Роскоши и технической сложности хватало с избытком, смысл упорно ускользал. Пришлось придвинуть подсвечник, поиграть с углами, затем подойти к окну. И только тогда из узких граней вынырнуло ее собственное лицо. Жозефина удовлетворенно улыбнулась, перехватила золотой край покрепче и повернула основание.

Показался Наполеон. Улыбка застыла.

— Ваше величество… — испуганно ахнула из-за плеча камеристка.

— Да уж. Он понял мою просьбу даже слишком буквально.

С того дня эта вещь поселилась на ее письменном столе. При свечах, в пасмурный полдень или у растопленного камина мастер заложил в металл крошечные изменения облика. Эти метаморфозы злили ее.

Крошечный секрет поддался не сразу, Жозефина несколько дней крутила в руках нижний пояс. Она заметила разницу в развороте руки одной из крошечных дев. Бывшая императрица стянула перчатку, подцепила ногтем выступ и мягко надавила, фигурка отъехала в сторону, открывая глубокий узкий паз.

Внутри лежал туго свернутый бумажный клочок.

Развернув послание, она опустилась в кресло.

«Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».

Строчки пришлось перечитать трижды, Жозефина резко поднялась, прошлась до окна и обратно. За дверью стояла мертвая тишина — умница Амели даже не пыталась сунуться в комнату.

Саламандра дал ей пощечину. «Мадам, вы жаждали диковинки — извольте. Вы привыкли покупать гениев, однако талант имеет наглость выбирать сам. И да, мадам, в красивой побрякушке можно спрятать всякое».

Разумеется, на бумаге ничего подобного не было. Ее собеседник оказался слишком хорошо воспитан для прямого хамства и слишком горд, чтобы вилять хвостом. Именно поэтому такой отказ возмутил. Очередная попытка затащить его во Францию выглядела бы жалкой мольбой отвергнутой женщины. Или же он отреагировал так из-за иных причин? Жозефина была в смятении.

И вот теперь, сидя в мартовском саду, Жозефина снова вспоминала эти строки. Вернувшаяся с шалью Амели тактично встала поодаль. За стеклами оранжереи возились с кадками садовники, запах мокрого чернозема мешался с ее тонкими духами. Чуть довернуть — здравствуй, Жозефина. Сдвинуть пальцы — доброе утро, Бонапарт.

Она резко втянула холодный воздух, изо всех сил стараясь сохранить лицо. Ледяная русская наглость. Этот Саламандра мало того, что щелкнул ее по носу, он взял самый личный заказ, расковырял ее главную слабость к человеку, которого она знала лучше всей его хваленой гвардии, и выстроил все так, чтобы бывшие супруги никогда не встретились в одном взгляде.

Подобный подтекст раздражал, он отдавал жестокостью. Парижский интриган наверняка сочинил бы ядовитый мадригал или обернул насмешку в пышный салонный комплимент. Этот же варвар предпочел отмолчаться, заставив ее понимать издевку. Жозефине до зубовного скрежета хотелось окрестить его неблагодарным северным мужланом, лишенным всякого вкуса. Не выходило. Вкуса у мерзавца было хоть отбавляй.

Взгляд скользнул к розовому кусту, где Леконт перевязывал оставленный побег. Отсечешь лишнее вовремя — растение пойдет в цвет. Опоздаешь — все жизненные соки уйдут в пустоту.

За оградой прогромыхала повозка. Кучер натянул вожжи у боковых ворот, заставив Жозефину отвлечься от возни садовника. Скрежет сырого гравия перебросил ее в другое лето — удушливо-жаркое, с настежь распахнутыми окнами малой гостиной. В тот день Арман де Коленкур приехал в Мальмезон почти сразу после своего возвращения из России.

Выдался на редкость тяжелый полдень, слуги задергивали шторы и то и дело таскали ледяную воду, малая гостиная спасала полумраком, на столике дожидались легкое вино, запотевший графин и блюдо с персиками. Коленкур тогда мазнул взглядом по фруктам и тут же отвернулся. Воспитание не позволяло маркизу развалиться в кресле, выдавая изнеможение. Однако предательски дергающаяся жилка на виске его выдавала.

— Вы здорово сдали, — бросила она, едва за последним лакеем закрылась дверь.

— Дорога из Петербурга изрядно выматывает.

— Арман. Со мной можно без политесов.

Дипломат выдавил слабую улыбку. Переход на имя всегда снимал с их бесед придворную шелуху. В отличие от большинства наполеоновских маршалов и министров, Коленкур обладал редким даром, он умел всерьез тревожиться за империю, не скатываясь в театральное заламывание рук.

— Скажу прямо, ваше величество. Россия не прогнется так легко, как на то рассчитывают в Тюильри.

Жозефина наклонила голову набок.

— Из Парижа все видится несколько иначе.

— О, в Париже обожают эти «политическое давление», «военная демонстрация», «разумный компромисс». В Петербурге вежливо выслушают, а затем хладнокровно сделают по-своему. Александр выглядит мягким, но решения принимает железные.

— Вы его уважаете?

— Безусловно.

— А боитесь?

Коленкур сделал глоток.

— Опасаюсь не столько его самого, сколько нашей чудовищной слепоты. Мы смотрим на эту огромную страну с ничем не подкрепленной самоуверенностью.

Спорить не имело смысла. При Бонапарте Жозефина навидалась мужчин, которые после пары удачных кампаний теряли голову.

— А что мой русский ювелир? — она решила сменить тон на более светский.

— Исполнил заказ.

Она насмешливо прищурилась:

— Настолько тяжелый нрав?

Маркиз поставил бокал и уставился в окно. На улице садовник волок тяжелую кадку. Коленкур наблюдал за этой бытовой суетой слишком долго. Жозефина нутром почуяла: вопрос задел какую-то натянутую струну.

— Перед самым отъездом из России