Месть - Виктория Э. Шваб

«Ну же, Сид. Почти дождались. Плохая примета, заснуть. Встань и потанцуй со мной».

Сидни потрясла головой, стараясь прогнать голос сестры. Она медленно повернулась перед зеркалом, глядя, как голубые локоны развеваются вокруг лица, а затем сняла парик и расстегнула зажимы под ним. Ее натуральные волосы – занавес из прямых белых прядей – высвободились и упали почти до плеч.

Сидни снова поймала свое отражение, но на этот раз краем глаза.

Иногда, если немного прищурится, она почти видела в зеркале кого-то еще.

Кого-то с более острыми скулами, более полными губами, ртом, растянутым в хитрой усмешке. Призрак ее сестры. Эхо. Но затем иллюзия пропадала, Сидни снова приходила в себя и видела в зеркале лишь девочку, играющую в переодевание.

* * *

Сидни сбросила красный бомбер, расстегнула ботинки и посмотрела на подарок Виктора. Она взяла синюю коробку и отнесла к маленькому столу. Дол наблюдал, как хозяйка осторожно поднимает крышку коробки, рассматривая содержимое. Маленький скелет птицы был безупречен, нетронут. Словно экспонат из музея естествознания – зная Виктора, так это, вероятно, и было.

Сидни села, задумчиво провела пальцами по крылу птицы и задумалась о возрасте косточек. Чем дольше существо было мертвым, тем труднее его вернуть. И чем меньше от него оставалось, тем более хрупкой была возвращенная жизнь. Так что, вероятно, скелет просто сломается, а когда это произойдет, он исчезнет навсегда. Никакого второго шанса.

Не за что ухватиться.

Сидни взглянула на красную жестяную коробку рядом с кроватью. А потом взяла пинцет и начала удалять кости, стирая птицу по одному кусочку за раз, пока не осталось лишь несколько фрагментов. Длинная кость наверху одного крыла. Фрагмент позвоночника. Коготь одной ноги.

Сид глубоко вздохнула и закрыла глаза, положив руку на остатки скелета.

А потом потянулась.

Сначала она не чувствовала ничего, кроме костей под ладонью. Но представила, как тянется дальше, глубже, мимо птицы, коробки и стола, погружает руку в холодное пустое пространство.

Легкие начали болеть. Холод разлился по ее пальцам и по рукам, острый и режущий, а когда Сидни выдохнула, то почувствовала на губах струйку холода, точно туман. Свет танцевал под веками, далекий и слабый, пока пальцы не нащупали едва заметный намек на нить. Сидни потянула, осторожно, бережно. Она держала глаза закрытыми, но чувствовала, как маленький скелет начинает восстанавливаться, ощущала рябь мышц, кожи, мягкость перьев.

Еще немного…

Но потом она потянула слишком сильно.

Нить исчезла.

Бледный огонек пропал.

Сидни моргнула, убрала руку и увидела остов птицы. Теперь ее хрупкие кости восстановлению не подлежали. Разложенные на бархате останки потрескались, а отложенная в сторону кучка рассыпалась под собственным весом.

Еще не хватает сил.

Еще не готова.

Когда она попыталась дотронуться до костей, они развалились, оставив лишь пепельную полоску на синей бархатной подкладке, кучу пыли на столе.

Уничтожено, подумала Сидни, сметая остатки в мусорную корзину.

XVIII. Четыре недели назад. Центральная больница Мерита

Я тебя уничтожу.

Я уничтожу.

Я…

Марсела открыла глаза.

Ее встретили безжизненный свет люминесцентных ламп, запах антисептика и бумажно-тонкие больничные простыни. Марсела знала, что не должна быть здесь, вообще не должна была выжить. Но колеблющаяся зеленая линия на мониторе отмечала биение пульса, неумолимое доказательство того, что Марсела жива. Она глубоко вздохнула и поморщилась. Легкие и горло жгло, а голова раскалывалась, даже под действием сильных болеутоляющих, которые капали ей в вену.

Марсела проверила пальцы рук и ног, осторожно повела головой из стороны в сторону и похвалила себя за поразительное самообладание. Она давно научилась разделять чувства, запихивать неудобные и недостойные в глубину сознания, словно старое платье в темный шкаф.

Марсела уцепилась за простыни и попыталась подтянуться, но при малейшем движении ощутила сопротивление собственного тела – ушибленные и сломанные ребра, обожженную и покрытую волдырями кожу. Марсела давно научилась спокойно переносить различные неприятные ощущения, которые неизменно сопутствовали уходу за внешностью.

Но нынешняя боль затмевала все эти подтяжки, уколы и прочие добровольные неудобства.

Она поселилась в коже, в костях, расплавленным огнем лилась по венам, по конечностям. Но вместо того, чтобы отступить, Марсела сосредоточилась.

Однажды у нее был инструктор по йоге, который сравнивал разум с домом. Марсела тогда лишь глаза закатывала, но теперь представила, как идет из комнаты в комнату, гася свет. Здесь страх, выключаем. Здесь паника, выключаем. Здесь путаница, выключаем.

Здесь боль.

Здесь гнев.

Здесь ее муж, этот гребаный обманщик.

Здесь он швырнул ее головой об стол.

Здесь смахнул свечи.

Здесь ее голос прервался, легкие наполнились дымом.

А это его спина, когда он ушел и оставил ее умирать.

Этот свет Марсела оставила включенным. Она ощутила, как в голове стало ярче, как тепло заструилось по коже. Марсела вцепилась в перила кровати. Те поплыли под ладонью, гладкий металл исчез, вдоль стали растянулось ржавое пятно. К тому времени, когда Марсела очнулась, убрала руки, часть рамы уже разрушилась и осыпалась на кровать.

Марсела непонимающе уставилась на мусор.

Перевела взгляд с собственной ладони на металл и обратно, чувствуя, как тепло все еще исходит от кожи. Затем вцепилась в тонкие больничные простыни, но те тоже рассыпались, ткань мгновенно истлела, оставляя после себя только пепел.

Марсела подняла обе руки, но не принимая поражение, а с восхищением – повернула ладони к лицу в поисках каких-то фундаментальных изменений, но обнаружила лишь испорченный маникюр да зеленый синяк от чьих-то пальцев вокруг запястья. Надпись на белом больничном браслете гласила: Мелинда Пирс.

Марсела нахмурилась. Все остальные детали были верны – она   узнала свой возраст, дату рождения, – но похоже, кто-то ввел ее в систему под вымышленным именем. Выходит, они не хотели, чтобы Маркус знал, что она здесь. Или что она жива. Разумный выбор, подумала Марсела, учитывая события этой ночи. Или вчерашней? Она потерялась во времени.

Раны казались достаточно свежими.

Без простыней стали видны повязки, которые поднимались вверх по ногам, обвивались вокруг живота, вокруг плеча, зеркально вторя ожогам от канделябров…

Включилось полицейское радио, резкий треск отличал его от десятков прочих звуков больницы. Марсела посмотрела на дверь. Та была закрыта, но сквозь стеклянную вставку виднелась форма полицейского.

Марселе удалось подняться с кровати, несмотря на различные датчики и шнуры, соединяющие ее с медицинскими приборами. Она потянулась к стойке с капельницей, но вспомнила полосу ржавой стали, распадающуюся простыню. Марсела заколебалась, но ладонь снова стала прохладной, и когда пальцы сомкнулись вокруг