Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

И она не могла возразить. Потому что он был прав.

Она стояла у Креста и думала о Волкове. О том, что завтра нужно писать отчёт. О том, что она агент жандармского управления, а не цыганка, которая танцует на краю пропасти. О том, что она не может быть Эсмеральдой, потому что Эсмеральда — это свобода, а она — клетка.

Дверь собора скрипнула.

Ксения вздрогнула, обернулась. На пороге стоял Сандро.

Он не подошёл сразу. Остановился в нескольких шагах, смотрел на Крест — на сплетение лоз, на потемневшее дерево, на камни. Потом тихо сказал:

— Знаешь, почему Нино крестила эту страну?

Ксения молчала.

— У неё была страсть, — продолжил Сандро. — Дикая, безумная страсть, которая заставила девчонку пешком прийти из Каппадокии в чужие горы и сломать хребет местным языческим богам.

Он повернулся к ней.

— Она не была скромной овечкой, Ксения. Она была фанатиком.

Ксения опустила глаза.

— А ты стоишь тут со своим жандармским блокнотом в голове и боишься спеть цыганку босиком.

Она подняла на него глаза. В них были слёзы.

— Я не могу... Я не такая...

— Эсмеральда — не «такая», — жёстко перебил Сандро. — Эсмеральда — это огонь. Это женщина, которая танцует на краю пропасти и не боится упасть. Это женщина, которая говорит: «Я хочу жить!» — несмотря ни на что.

Он сделал шаг к ней.

— Нино не спрашивала разрешения. Она не думала о последствиях. Она шла и делала. А ты стоишь здесь и молишься о том, чтобы всё было правильно.

Ксения опустила голову.

— Я боюсь, — тихо призналась она. — Я боюсь сорваться. Боюсь, что не попаду в ноту. Боюсь, что Волков...

— К чёрту Волкова! — резко сказал Сандро. — К чёрту ноты! К чёрту контроль!

Он помолчал, потом тихо добавил:

— Изменись. Или ты никогда не споешь Эсмеральду. И тогда ты так и останешься шпионкой, которая играет в театр.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Ксения осталась стоять у Креста. Она смотрела на сплетение лоз, на потемневшее дерево, на камни. И вдруг она поняла: Нино не была идеальной. Она была настоящей.

Ксения закрыла глаза. Впервые за долгое время она перестала контролировать себя. Она позволила слезам течь. Она позволила себе быть слабой.

И в этой слабости она впервые почувствовала силу.

За две недели до премьеры «Юноны и Авось» в тесной гостиной на Головинском проспекте собрались четверо.

Мариам и Георгий Тархнишвили. Их старые друзья по Казённому театру — тенор Бесо и меццо-сопрано Нина. Все четверо сидели за столом, заваленным бокалами с вином и нотами.

Бесо, крупный мужчина с окладистой бородой, покачал головой.

— Мариам, ты серьёзно? Этот мегрел учит вас «жить на сцене»? Что за чушь? Мы двадцать лет на сцене. Мы знаем, как жить.

Мариам медленно покачала головой.

— Нет, Бесо. Ты не понимаешь. В Казённом мы не жили. Мы отбывали повинность.

Нина нахмурилась.

— Повинность? Мариам, ты играешь главные партии. Ты — прима. Какая повинность?

— Именно прима, — тихо сказала Мариам. — Я выходила на сцену. Я пела ноты. Я кланялась. Но я не жила. Я играла роль. Как статуя.

Георгий кивнул. Он поставил бокал на стол и посмотрел на друзей.

— Вы не понимаете, — тихо сказал он. — В начале я играл как всегда. Техника, ноты, темп — всё по учебнику. И князь вышел тогда ко мне, остановил репетицию и сказал: «Жил один великий режиссёр. Я скажу тебе его слова: "Я не верю тебе, Георгий. НЕ ВЕРЮ!"»

Бесо и Нина переглянулись.

— Не верит? — переспросил Бесо. — Почему?

— Потому что, — продолжил Георгий, — он сказал: «Ты должен жить, чувствовать, переживать и страдать вместе с твоим героем — и тогда я поверю. Зритель поверит. А пока ты просто играешь ноты — я не верю».

Он помолчал, потом тихо добавил:

— И только сейчас... только сейчас я вижу в его глазах — что он верит. Верит он. И рабочие, которые видят, когда мы репетируем — они тоже верят. И это вдохновляет.

Нина посмотрела на него с сомнением.

— Георгий, ты говоришь странные вещи. Какой великий режиссёр? Кто это?

Георгий покачал головой.

— Я не знаю. Князь не сказал имени. Он просто сказал: «Жил один великий режиссёр». Может, он имел в виду кого-то из европейских мастеров. Может, это его собственная философия. Но я понял одно: он прав.

Мариам кивнула.

— Он учит нас не играть роли. Он учит нас быть ими. И когда я буду петь «Аллилуйя любви»... я не буду думать о нотах. Я не буду думать о темпе, о дыхании. Я просто... я буду Кончитой. Я ждала его тридцать лет. Я верила, что он вернётся. И когда я пойму, что он не вернётся...

Бесо и Нина переглянулись. Они не понимали.

— Мариам, — осторожно сказал Бесо, — ты говоришь странные вещи. Может, ты просто устала?

Мариам покачала головой.

— Нет, Бесо. Я не устала. Я впервые за двадцать лет чувствую себя живой. И когда вы увидите премьеру... вы поймёте.

Они не поняли.

Дни до премьеры летели, как птицы.

В манеже кипела работа. Портные из имперских мастерских, которых Ольга Фёдоровна выделила по просьбе Сандро, шили костюмы день и ночь. Двести штук — матросы, придворные, бродяги, монахи. Каждый должен был рассказывать историю.

Васо-Кастет гонял рабочих, как стадо.

— Быстрее, сукины дети! Люстра должна висеть к субботе! А то Маэстро мне голову оторвёт!

Рабочие ругались, но работали. Они знали: если премьера провалится, они потеряют всё — и деньги, и шанс стать частью чего-то большего.

Ксения репетировала Эсмеральду. И впервые за долгое время у неё получалось. Она пела не ноты — она пела жизнь. Её голос срывался, иногда фальшивил, но в нём был тот самый огонь, которого раньше не было.

Сандро