Торжествующий меч - Гарет Ханрахан

Я хочу выбрать свой собственный путь.

«Заверши узор», — настаивал Истерзанная Душа.

Селемос протянул руку и швырнул фигурку вниз с такой силой, что доска перевернулась. Дервин попытался поймать ее, когда она падала, но успел схватить только металлический край, прочертив ладонь красной полосой. Тяжелая доска с грохотом упала на пол.

Потрясенный и смущенный, Селемос осмотрел разрушения. Он поднял игровую доску. Она была почти цела, но упала на фигуры, разбив их все. Осколки птичьего черепа и раковины улитки, среди них две половинки Скеррис — и там был Ламмергейр, разбитый, с поломанным деревянным мечом.

Он сломал Ламмергейра.

Шестая фигурка тоже упала, но была так глубоко зарыта в земляной пол хижины, что он не мог разобрать, что это было. Селемос наклонился, чтобы поднять упавшего героя, и замер.

Запах ударил ему в ноздри.

Кровь капала из раненой руки смертного.

За всю свою короткую жизнь он никогда не слышал такого шума, такого возбуждения. По улицам Вольностей разносятся крики возмущения. Лига атакует! Лига атакует! Селемос знает Лигу — Лига, это люди и дварфы, которые живут по ту сторону стены Гарнизона. Лига — это дварфы, которые патрулируют улицы и заставляют всех оставаться дома. Лига — это огонь и террор.

Лигу он знает. Это что-то другое.

Волнение придает ему смелости, и он выскальзывает из-под отцовской руки и выскакивает за дверь. Стайка ватлингов спускается по улице — отлично! Селемос скользит посреди группы, их слизистая кожа помогает ему пройти. Андириэль пытается остановить его, но Cелемос слишком быстр — никто не может его догнать! Он мчится к Дому Рогатого Змея, жаждущий увидеть...

Он так и не увидел. Только что он бежал, а потом оказался на земле, а дредворм навалился на него сверху, и длинные когти вонзились ему в живот. Боли нет, на нее нет времени, потому что он чувствует, что падает. Дредворм исчезает, толпа рассеивается, но город остается. Некрад, его Некрад, улица пуста. Он умирает в одиночестве.

Но потом — он не один. Они приходят за ним, выходя большими процессиями из своих древних дворцов. Войска, сгруппированные по домам, по созвездиям. Теперь он видит их впервые. Он видит их так, как видит их бабушка Америт. Не призраки, бродящие по углам, а великолепные эльфийские лорды, какими они были на заре творения, рыцари рассвета, выезжающие в мир. Они представляют собой удивительное зрелище. Разве так плохо умереть, когда на той стороне тебя ждет такая компания?

Завывает ветер – дикий и пронизывающий насквозь ветер царства призраков. Ужасные штормы проносятся по мраморным каньонам Некрада; город представляет собой лишь небольшое укрытие от водоворота. Остальные призраки рассеиваются. Теперь Селемоса охватывает ужас, неизмеримо более сильный, чем любая другая боль. Ветры подхватят его и швырнут в пустоту, и он будет потерян навсегда.

Он не хочет умирать.

Он не хочет уходить. Еще не сейчас.

Затем: кровь.

Кровь Ламмергейра. Окровавленная рука Альфа прижалась к губам ребенка.

Это вкус живой земли. На его языке прорастают леса. Корни распространяются по его желудку. Это вкус моря, соленого и яростного, с накатывающимися и отступающими волнами.

Это жизнь.

Он хочет большего.

Селемос повернулся и выбежал из хижины, вслепую устремившись в ночь. Огоньки освещали путь из долины. Он мог бежать этим путем, бежать на запад, пока не достигнет края Великой Топи. Он спустится в Малладейл, к деревням и фермам, к землям, полным смертных.

Еще, кричала жажда. Запах крови Дервина наполнял его ноздри.

Он бросился на землю, прижался к ней, уткнулся в нее лицом. Голод терзал его, как хлещущий кнут, каждый удар сердца отдавался болью в животе. Он царапал землю, рыл как зверь, впиваясь пальцами в почву долины, как будто мог копать достаточно глубоко, чтобы найти потоки силы земли.

Он лежал там, пока его не нашла Ольва.

ГЛАВА 8

Пока ее сын разговаривал с Селемосом, Ольва ждала снаружи, притопывая ногами, чтобы согреться. Долина Просветленного была защищена крутыми скалами, но холод все равно проникал внутрь. Отец Селемоса был прав, когда назвал это место открытым. Здесь не было ничего, что могло бы укрыть от осуждения, ничего, за чем можно было бы спрятаться.

Ольве это не нравилось. А вот Эрсфель был по-настоящему укрыт, уютно устроившись в своей маленькой долине, окруженной деревьями. В Эрсфеле можно было спрятаться, стать никем. Долина Эрсфеля не имела заглавных букв. Черт, деревня была настолько маленькой, что едва ли заслуживала названия.

Она слышала, как Селемос и Дервин разговаривают внутри хижины, но не могла разобрать слов.

Ей не нравились разговоры вампира о Скеррис и Некраде. Возвышение Скеррис не было виной Ольвы — по крайней мере, не полностью. Но Ольва помогла. В час нужды она обратилась к древней военачальнице, открыла Санкцию, позволила эльфам-колдунам перевооружиться. В то время, двадцать лет назад, все это казалось необходимым, если не мудрым. Даже тогда она знала, что создает проблемы на будущее.

Глупая старуха, — сказала она себе, — можно с таким же успехом винить себя за то, что осень сменяется зимой. Ты не настолько велика, чтобы судьба мира зависела от твоих решений. Даже Вдовствующие королевы Некрада не имеют такого большого значения. Девятеро не спасли мир, и Один не может ему угрожать. Не в одиночку. Послушай истории, и ты подумаешь, что великие герои сделали все в одиночку, создавая историю сами по себе и по своему выбору. Но они были лишь верхушкой плуга истории, прорезающего землю. Мир слишком велик, чтобы действия одного человека могли им управлять, или одна ошибка могла его разрушить.

«Деяния, достойные песен!» — воскликнул Селемос из палатки в ответ на какой-то вопрос Дервина. «Я бы совершил такие деяния!»

Ольва ушла, громко топая ногами. Раз или два за время путешествия она поймала себя на том, что вампир ей почти нравится – или, что еще опаснее, она забывает, кем он был. Всему свое время, даже эльфам. Всему приходит конец, и неправильно продлевать его до бесконечности. Сила Земли учила этому в своих циклах и временах года, и в этом было милосердие.

Вдруг из палатки раздался крик боли — голос Дервина — и звериный вой! Селемос выскочил из хижины и побежал вслепую через долину, мчась на четвереньках, как испуганная кошка.

Ольва бросилась внутрь. Она протиснулась мимо Харлоу, ее лицо потемнело от гнева, и опустилась на колени рядом с Дервином. «Он тебя поранил?»