Пару грамм — душа - Сим Симович

момент из глубины салона послышался характерный пластиковый хруст, и по рядам поплыла пузатая двухлитровая баклажка мутно-янтарного пойла с аляповатой этикеткой «Жигулевское Специальное».

— Эй, молодежь, промочите горло! — Данила протиснулся между баулами, держа в широченной руке стопку одноразовых пластиковых стаканчиков. — За удачный выезд! Чтоб латы не гнулись и палатки не промокали!

Кабан плеснул пенной шипящей жидкости в стаканчик и протянул его Нико. Парень машинально взял пластик, чувствуя пальцами дешевую колкость углекислоты. От напитка исходил резкий дух перебродившего солода, дрожжевого осадка и спиртовых хвостов — классический продукт местного пивзавода, от которого наутро трещала голова даже у самых стойких бойцов.

И в эту самую секунду прямо в черепной коробке Нико, заглушая дорожный шум и пьяные куплеты менестрелей, раздался ледяной, полный беспредельного аристократического отвращения стон.

«О, всемогущие силы энтропии, выколите мне глаза и залейте уши расплавленным свинцом…»

Малик де Сад материализовался в мысленном взоре Нико с такой отчетливостью, будто стоял прямо в проходе автобуса. Демонический куратор зажимал нос надушенным шелковым платком, а его дымчатая маска буквально перекосилась от брезгливости.

«Ты это видишь, Осеев? Ты ЭТО собираешься залить в сосуд, на который я потратил три метра драгоценной ткани Бездны?!»

«Нормальное пиво, деревенское, — мысленно огрызнулся Нико, сдерживая улыбку. — Люди вон литрами пьют и не жужжат».

«Люди?! Это не люди, это бродячие мешки с опилками! — взвыл Малик, и в его голосе зазвенели нотки занудного профессора токсикологии. — Ты вообще представляешь, что этот химический суррогат сотворит с твоей недоразвитой эфирной сеткой?! Сивушные масла осядут на развилках меридианов, как жир на стенках немытой сковороды! Дрожжевые культуры забьют микропоры проводимости, и твой третий круг ветра схлопнется до мощности карманного фена для сушки носков! Ты превратишь тончайшие проводящие каналы в забитую ржавчиной хрущевскую канализацию!»

Демон театрально заломил тонкие руки в перчатках, призывая в свидетели пустоту:

«Я готовил тебя к величию! Я шил тебе олимпийку из сухожилий пустотных ткачей! А ты собираешься окропить мой шедевр пойлом, сваренным из гнилого ячменя и слез обманутых пролетариев?! Если ты сделаешь хотя бы один глоток этой мочи молодого вепря, я лично активирую протокол самосожжения штанов! Прямо по линии паха! Выбирай: трезвость или эпиляция шестого ранга!»

Нико едва удержался, чтобы не хмыкнуть в голос. Сарказм портного переливался через край, но рациональное зерно в его истерике было: эфирные каналы действительно восстанавливались с трудом, и лишние токсины сейчас были ни к чему.

— Спасибо, Дань, — Нико с улыбкой вернул нетронутый стаканчик удивленному Кабану. — Воздержусь. Режим держу перед турниром. Реакция должна быть чистой, а то опять меч мимо шлема просвистит.

Кабан ошарашенно моргнул, пожал плечами и без лишних слов опрокинул порцию себе в глотку:

— Ну, дело твое, профессор. Больше достанется.

«Хвалю за благоразумие, дикарь, — проворчал в голове утихающий голос Малика. — Нос цел, штаны спасены. А теперь посмотри в окно, пока твои соплеменники не заблевали обшивку. Кажется, мы въезжаем в занятную зону».

Нико повернул голову к мутному, забрызганному глиной стеклу.

Автобус свернул с гравийки на старую лесную просеку. Вековые сосны плотной стеной обступили дорогу, смыкаясь кронами высоко над крышей и погружая салон в зеленоватый полумрак.

И здесь, вдали от городских трансформаторов и гула заводов, пассивная сенсорика Нико наконец ожила в полную силу.

Где-то впереди, за полосой туманного ельника, пространство едва заметно пульсировало. Это не был прорыв — скорее старый, глубокий шрам на теле земли, оставленный еще в незапамятные времена. Воздух здесь был чистым, плотным, напоенным первородной влагой и диким, спящим эфиром, который жадно потянулся к серебряным глазам мага сквозь щели рассохшихся оконных уплотнителей.

Нико глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди приятно расправляются невидимые крылья.

Фестиваль обещал быть очень, очень интересным.

Поляна у стен полуразрушенного мужского монастыря напоминала растревоженный муравейник, куда кто-то щедрой рукой сыпанул пару пудов ржавых гвоздей.

Земля здесь была перепахана сотнями кованых сапог, превратившись в жирное бурое месиво, густо пахнущее прелой травой, болотной тиной и мокрой глиной. По всему периметру лагеря чадили десятки походных костров. В огромных закопченных котлах булькала гречка с тушенкой, на железных прутьях шипели куски свиного сала, а в воздухе стоял такой плотный смог из березового дыма, шашлычного угара и запаха мокрого брезента, что у любого городского жителя заслезились бы глаза.

Но главное было не в дыме. Над поляной стоял непрерывный, оглушающий металлический звон.

Сотни мужиков в железе всех мастей — от грубых новгородских клепаных кольчуг до сверкающих полированной сталью миланских лат — бродили между палатками, разминались, стучали топорами по щитам и орали дурными голосами, настраиваясь на драку. Турнирные маршалы в желто-черных судейских табардах метались по кромке ристалища, отгоняя зевак длинными деревянными шестами и проверяя толщину кромок у клинков.

Борис «Секира» натягивал на Данилу тяжелую бригантину с таким остервенением, словно пытался зашнуровать в кожу взбесившегося вепря.

— Да втяни ты брюхо, скотина! — рычал кузнец, упираясь коленом в поясницу гиганта и дергая сыромятный ремень. — Вчера две банки тушенки в одно жало умял, а теперь заклепки трещат! Если на первом же сходе пластина лопнет, самарские тебе алебардой печень через спину достанут!

Кабан багровел, пыхтел, но мужественно терпел экзекуцию, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи.

В шатре «Северного Клыка» царила нервная суета. До первого массового схода пять на пять оставалось меньше двадцати минут, а на козлах перед входом лежала нерешенная проблема в лице Сереги-Сварщика. Парень, бывший штатным щитовиком первой пятерки, умудрился еще утром поскользнуться на мокрых бревнах у ручья и с глухим треском вывихнуть голеностоп. Теперь он сидел на тюке с соломой, уныло прикладывая к распухшей синей щиколотке завернутый в тряпку кусок монастырского льда, и тихо матерился сквозь зубы.

— Все, приплыли, — Борис бросил ремень, вытер пот со лба засаленным рукавом и окинул шатер бешеным взглядом. — Пятерка без щита на правом фланге — это не строй, а мишень для тира. Нас казанцы в первой же свалке раскатают и не заметят. Кого ставить? Леший в пехоте легкий, его с одного пинка сомнут. Мишка шлем дома забыл, дебил…

Тяжелый взгляд кузнеца скользнул по углам шатра и неожиданно споткнулся о Нико.