Пару грамм — душа - Сим Симович

убор. Ты в курсе, как выглядишь со стороны? Парень в тренировочных штанах, у которого из глаз хлещет чистый свет астрала. Тебя любая патрульная машина примет за наркомана под тяжелой синтетикой еще на дальних подступах к проспекту.

Демон перевернул страницу каталога, явив изображение лаконичной темной бейсболки плотной посадки. Никаких дурацких сеточек или пряжек — матовая графитовая ткань, глубокий козырек и крошечный серебряный логотип сбоку.

— Пятьдесят очков. Артефактная кепка от «Malik Gray». Внутренняя кромка прошита экранирующей нитью: натягиваешь козырек чуть ниже бровей, и для любого постороннего взгляда твои светящиеся серебряные гляделки превращаются в обычные мутные серые глаза уставшего от жизни студента. Плюс защита от дождя, ветра и мелких осколков. Завернуть?

— Списывай, — усмехнулся Нико.

Баланс энтропии мгновенно просел до скромных двадцати единиц.

Тотчас прямо из воздуха перед лицом мага соткался тугой клубок серых теней. Материя уплотнилась, шелестнула и с мягким стуком опустилась Нико прямо в ладонь. Ткань на ощупь оказалась прохладной, плотной, пахнущей новым текстилем и слабым ароматом можжевельника.

Парень примерил обновку, натянув козырек до самой переносицы. Мир вокруг ничуть не потемнел, но внутреннее сияние стигматы Шторма словно уперлось в невидимый барьер, перестав пробиваться наружу.

— Ну вот, — довольно осклабился Малик, растворяясь в клубах сиреневого дыма. — Теперь ты выглядишь как стопроцентный маргинал с окраины. Местная фауна примет тебя за своего. Беги в свою конуру, архимаг, там тебя ждет великая битва с кулинарным безумием.

Часы на фасаде закрытой аптеки показывали начало четвертого утра, когда Нико наконец добрался до общежития.

Главный вход, разумеется, был наглухо заперт. На вахте, уронив седую голову на кипу потрепанных кроссвордов, сладко похрапывала тетя Клава — гроза всех местных жильцов, способная учуять запах спиртного сквозь три закрытые двери. Будить старуху означало подписать себе смертный приговор с занесением выговора в личное дело.

Нико свернул за угол, к пожарной лестнице.

Короткий импульс сжатого воздуха под подошвами — и тело без малейшего звука взлетело на два метра вверх, зацепившись за нижнюю перекладину металлической площадки второго этажа. Еще пара бесшумных шагов по скользким ступенькам, тонкая струйка ветра, просунутая в щель приоткрытой форточки на лестничной клетке — оконный шпингалет мягко щелкнул, распахивая створку.

Через минуту Нико уже шагал по полутемному коридору четвертого этажа.

Здесь стоял привычный ночной гул: кто-то храпел за фанерными дверями, из двадцать третьей комнаты доносились приглушенные аккорды расстроенной акустической гитары, а из общей кухни в конце крыла валил подозрительно густой, сизый чад, сопровождаемый яростным шипением раскаленного металла.

Нико заглянул в проем.

У древней четырехконфорочной электроплиты «Лысьва», покрытой вековыми слоями пригоревшего жира, стоял Костя.

Будущий великий режиссер находился в состоянии глубокого философского транса, щедро сдобренного дешевым портвейном. На парне были надеты полосатые пижамные штаны и все тот же безразмерный свитер болотного цвета, на носу сиротливо держались очки без одного стекла, а в руках он сжимал тяжелую чугунную сковороду без ручки, придерживая ее за край сложенным вчетверо кухонным полотенцем.

На раскаленном черном диске сковороды происходила форменная катастрофа.

Там, сбившись в монолитный, обугленный с одного бока комок, яростно шкворчали и трещали мороженые пельмени. Они не жарились — они медленно и мучительно умирали в собственном дыму, намертво прикипая к сухому чугуну.

— Костя, — тихо позвал Нико, прислонившись к дверному косяку. — Ты что творишь?

Режиссер вздрогнул, едва не выронив сковороду, медленно повернул голову и воззрился на соседа сквозь уцелевшее стекло очков. Глаза его были абсолютно стеклянными, но в них горел огонь фанатичной убежденности.

— Осеев… — благоговейно прошептал Костя, указывая алюминиевой вилкой на дымящуюся массу. — Не мешай. Происходит таинство. Рождение новой концепции постмодернистского натюрморта.

— Ты их без масла бросил? — Нико шагнул ближе, поморщившись от едкой гари.

— Масло — это буржуазный предрассудок, рыжий! — патетически воскликнул приятель, ткнув вилкой в обугленный бок пельменя. Тот отозвался сухим костяным стуком. — Масло нивелирует экзистенциальную сущность продукта! Они должны дойти сами. В борьбе с энтропией и сухим жаром металла! Они закаляются, понимаешь? Как характер русского интеллигента в ссылке!

— Они у тебя сгорят к чертовой матери вместе со сковородой, философ.

Нико подошел к плите, щелкнул тугим выключателем конфорки, скручивая нагрев на ноль, и ловким движением выдернул вилку из рук ошалевшего кулинара.

Костя даже не подумал сопротивляться. Он опустил сковороду на деревянную подставку, тяжело вздохнул и только сейчас сфокусировал взгляд на внешнем виде соседа.

— Слушай… — протянул режиссер, прищуриваясь. — А ты где шлялся до четырех утра? И это… кепку где спёр? Тебе идет, кстати. Реально похож на киллера из дешевого боевика, которого наняли убрать директора овощебазы.

Взгляд Кости опустился вниз, скользнув по светлым резиновым подошвам кед Нико.

На белом ранте правого ботинка темнело несколько подсохших, грязновато-бурых мазков — следы собачьей крови и уличной глины, которые Нико просто не успел оттереть на пожарной лестнице.

— Опять на стройку лазил? — лениво поинтересовался приятель, зевая во весь рот и пытаясь сковырнуть вилкой самый неповрежденный пельмень. — Или на мясокомбинате подработку нашел? Подошвы все в дряни какой-то измазал. Смотри, Клава увидит — заставит коридор зубной щеткой драить до самого цоколя.

— Собаку бродячую от шпаны отбивал, — ровным, будничным голосом ответил Нико, снимая кепку и пряча легкую усмешку. — Неудачно для шпаны.

— Гуманист хренов, — пробормотал Костя, запихивая в рот полусырой, хрустящий на зубах пельмень и блаженно зажмуриваясь от боли горячего теста. — М-м-м… Аль денте. С легким ароматом крематория. Будешь?

— Сам жри свои угли, — Нико легонько подтолкнул друга к выходу из кухни. — Сковороду замочи, пока намертво не присохло, и марш спать. Завтра на первой паре Широков из нас душу вынет, если опять опаздывать начнем.

— Широков — мелкий тиран, не способный оценить мой гений, — вяло огрызнулся Костя, но послушно поплелся в сторону комнаты, шаркая шлепанцами по вытертому линолеуму.

Нико постоял еще минуту в темной, пахнущей горелым тестом кухне, глядя в черное окно. Где-то далеко на востоке, за зубчатой стеной заводских труб, небо едва заметно начинало бледнеть, наливаясь холодным стальным предрассветным светом.

Внутри нового навыка тихо, едва слышно зудело пространство. Мир спал, но часики судного дня уже начали свой отсчет.