Пару грамм — душа - Сим Симович

— Книжки, говоришь… — Борис хмыкнул в густую бороду, перевел тяжелый взгляд на сидевшего на полу Данилу, затем снова посмотрел на рыжего. — Плевать мне на твои книжки, Осеев. Но фехтуешь ты так, будто тебя лет десять на каторге учили выживать против толпы с заточками.

Кузнец упер могучие кулаки в бока, окинул взглядом притихшую команду и громко рявкнул:

— Че встали, балерины?! Челюсти с пола подобрали и живо по парам! До турнира три дня, а вы двигаетесь как мешки с прелым овсом! Данила, подъем, хватит сырость разводить, на фестивале позориться будешь!

Затем Борис снова повернулся к Нико, прищурив один глаз:

— А с тобой, рыжий, отдельный разговор. В обоз ты не поедешь, котлы мыть некому будет. Поедешь в основном составе. На второй день в номинации «щит-меч» я тебя, конечно, не пущу, там тебя просто массой задавят, но вот на легкую сталь в одиночный турнир выставлю. Покажешь этим пижонам из Нижнего Новгорода их сраное Возрождение.

— Договорились, — Нико коротко кивнул, разворачиваясь к выходу из цеха. — Только костюм я менять не буду. В кольчугах ваших слишком душно.

— Хоть в балетной пачке выходи, если так же клинки отбивать будешь, — буркнул кузнец ему в спину и добавил уже тише, покачав головой: — Чертовщина какая-то… Глаза серебряные, мечом машет как бес, а гонору на троих герцогов хватит.

Нико толкнул тяжелую железную дверь и шагнул в сырые осенние сумерки промзоны.

Воздух снаружи был холодным и свежим. Первые пятьдесят очков энтропии приятно грели душу, открывая доступ к базовым функциям модификации каналов, а тело после короткой стычки налилось бодрящей, упругой силой. Разминка закончилась.

Впереди лежала ночная дорога к общежитию — и то самое мерзкое, покалывающее ощущение в воздухе за гаражами, которое обещало первую настоящую охоту.

Глава 5

Город засыпал неохотно, укутываясь в промозглый октябрьский туман. Оранжевые фонари вдоль пустынной улицы едва пробивали густую взвесь, отчего бетонные пятиэтажки спального района казались гигантскими серыми айсбергами, вмерзшими в растрескавшийся асфальт. Редкие машины с глухим шипением прорезали глубокие лужи, поднимая веера грязных брызг, но до окраинных дворов этот шум почти не долетал.

Нико шагал по тротуару, засунув озябшие кисти в карманы графитовой олимпийки.

После потасовки в подвале «Северного Клыка» мышцы приятно гудели, наливаясь тяжелым, здоровым теплом. Артефактная ткань от Malik Gray отрабатывала свою инфернальную родословную на все сто: стоило телу остыть после драки, как багровые полосы на рукавах принялись жадно стягивать излишки рассеянной энергии движения, мягко прогоняя ее по забитым жилам. Тонкие, слипшиеся меридианы под кожей постепенно расправлялись, в легких перестало хрипеть, а в солнечном сплетении, где спал истощенный источник, наконец перестало тянуть ледяной пустотой.

До общежития оставалось срезать через старый гаражный кооператив — бесконечный лабиринт из ржавого рифленого железа, шлакоблоков и бетонных заборов, за которыми начинался пустырь, заросший полутораметровым репейником и чертополохом. Место славилось дурной славой среди местных студентов: по вечерам здесь собирались любители дешевого крепленого пойла, а бродячие псы сбивались в свирепые стаи, облаивая каждого прохожего.

Однако сегодня пустырь встретил мага гробовой, неестественной тишиной.

Не лаяли собаки. Не слышалось привычного матерного гогота из-за углов боксов. Даже ветер, до этого шуршавший сухими ветками тополей, внезапно стих, словно воздух над землей превратился в плотный, студенистый кисель.

Нико резко затормозил. Подошвы кед замерли на битом гравии без единого звука.

Ноздри парня дрогнули, улавливая первый порыв сквозняка, выкатившегося из узкого проема между двумя двухэтажными кирпичными боксами.

Это был запах, который невозможно спутать ни с чем в подлунном мире, если ты хотя бы раз встречал рассвет на сторожевых башнях передового рубежа. Запах, от которого у любого ветерана долины Кель желудок моментально скручивался в тугой ледяной узел, а пальцы рефлекторно искали рукоять клинка.

Тухлый озон.

Тяжелая, приторно-сладкая вонь гниющего сырого мяса, смешанная с едкой серной гарью и тем самым колючим электрическим привкусом, какой бывает во рту, если лизнуть контакты девятивольтовой батарейки. Воздух в проулке словно скис, наливаясь тяжелой, давящей на барабанные перепонки плотностью.

«Разлом, — мысль обожгла сознание ледяной ясностью, смывая остатки усталости. — Неужели прямо здесь? В черте города, посреди мирного захолустья?»

Нико прижался плечом к шершавой кирпичной стене, глубоко вдохнул и мягко, по-кошачьи скользнул в полумрак между гаражами. Тончайшая воздушная прослойка под подошвами включилась сама собой: парень двигался абсолютно бесшумно, огибая раскисшую колею и груды битого бутылочного стекла.

Через тридцать шагов проход расширялся, упираясь в глухой бетонный забор с натянутой поверху ржавой колючей проволокой.

Там, в слепом тупике за кучей строительного мусора, лежало доказательство.

Нико замер, вглядываясь в темноту.

Крупный дворовый пес — судя по клочьям рыжей шерсти, местный любимец окрестных гаражников по кличке Полкан — был разорван практически пополам. Но это не походило на работу человеческого ножа или зубы других собак. Края чудовищной раны словно расплавились: шкура и плоть обуглились до черной пены, исходящей мерзким зеленоватым парком. Чуть выше, на серых бетонных плитах забора, темнели глубокие вертикальные борозды шириной в ладонь. Бетон в этих бороздах закипел, превратившись в пористый шлак, с которого медленно капала густая, фосфоресцирующая сукровица.

Кислотный след тварей Бездны. Причем свежий — пена на разорванной туше еще тихонько шипела, разъедая мерзлую землю.

В этот момент тишину тупика разорвал странный звук.

Это не было похоже на рычание зверя. Скорее это напоминало сухой, пулеметный стрекот гигантской саранчи, перетертый со скрежетом битого стекла о листовое железо. Звук доносился сверху, прямо из воздуха в двух метрах над кучей старых автомобильных покрышек.

Нико поднял взгляд. Серебряные радужки парня сузились до тонких вертикальных щелей, мгновенно адаптируясь к темноте.

Пространство над покрышками рябило и подрагивало, словно нагретый асфальт в июльский полдень. Воздух трещал мелкими, злыми ультрафиолетовыми искрами. Полотно реальности в этой точке истончилось до полупрозрачной пленки, сквозь которую проступала чужая, ядовито-сиреневая бездна.

Трещина была крошечной — едва ли шире полуметра в поперечнике, но она пульсировала, конвульсивно сокращаясь и разбрызгивая вокруг капли черной маслянистой жижи.

Хрясь!