Новые опасные видения - Харлан Эллисон

и там – мне никогда не высказать всего моего ужаса, – лежало существо, кое я в своем вопиющем невежестве принимала за родственницу! Она покоилась на свежих нафталиновых шариках с видом спящей – вот только глаза ее были раскрыты, пусть в них и не горел огонь. Она выглядела моложе – ее металлически-седые волосы стали черными с отливом, даже усики потемнели; сгладилась челюсть; губы, прежде столь тонкие, налились алым; а вокруг них и на подбородке еще не успела запечься кровь!

Слишком хорошо я знала тому причину… и почему господин в экипаже вручил мне чеснок. Бросив его в нафталин – у меня и мысли не было о том, какие неудобства это причинит дьяволовой дочери! – я тот же час бежала из проклятого дома.

Письмо третье

Любому, кто спросит, как мне, еще столь юной девице, могло прийти в голову обратиться к другому родственнику моего отчима – чтобы, возможно, не только повторить, но и приумножить столь ужасающий опыт, – могу ответить лишь, что я всегда была характера оптимистичного и предрасположенного к воздействию природных красот, которые освежили меня, пользуясь выражением Санчо Пансы, словно источник забвения и радости. А в бегстве из того исполненного трагедией дома я повидала превеликое множество тех красот, ведь путь мой лежал в знаменитый Университет Г— в счастливом краю Огайо, где старший скороспелый брат надзирателя, профессор Надзирстэн, уже в раннем возрасте удостоился звания заведующего кафедрой натурфилософии.

Однако я оказалась не готова к тому, что меня поджидало: справившись у первого же встречного ученого человека в университете, где найти искомого дядюшку, я встретила омраченное лицо. Увидев, как меня смутила подобная нелюбезность, профессор – а был он профессором – извинился и поспешил объяснить, что до недавних пор профессор Надзирстэн считался самым многообещающим из подвизавшихся в том храме натурфилософии, поскольку еще до получения степени довел почти до совершенства двигатель, умевший воспроизводить на бумаге идеальное изображение человека или предмета, в том числе с иллюзией движения. Я не удержалась от удивленного восклицания, услышав о столь примечательном достижении, на что мой собеседник – собственно, первый наставник того, кого я искала, – сообщил, что с тех пор профессор Надзирстэн оставил свои исследования в этой области и удалился от человеческого общества, чтобы ныне в полной секретности трудиться над чем-то совершенно неведомым, не считая того, что для этого требовалось неоднократно обращаться к хранилищам университетской библиотеки – томам Корнелия Агриппы, Альберта Великого, Парацельса и прочим трудам дурной славы.

Я все-таки не отступала в своем желании увидеть этого необычного человека, здравомысленно опустив то, что мои тяготы вынуждают отдаться на его милость; и меня направили к неказистому доходному дому у реки, огибавшей город Г—. Там меня после расспросов встретило бледное существо болезного вида, в ком я насилу узнала выдающегося ученого, чью историю мне только что поведали. Неужели теперь моя участь в руках этого наинесчастнейшего из смертных? С виду его отчаяние и меланхолия не знали границ, словно его чаша жизни навек отравлена его порочным ремеслом.

И все-таки стоило мне назваться, как его измученный лик на миг озарили благожелательность и нежность, как у ребенка.

– О! Но вы же как раз вовремя! – воскликнул он. – Ведь я стою на краю завершения труда всей своей жизни – и нет никого, кому бы я мог довериться, чтобы объяснить его и просить о помощи в час величайшей нужды!

Он привел меня по множеству темных лестничных пролетов в свои комнаты в мансарде, где царили полное убожество и беспорядок. Всюду разбросаны книги и химические инструменты, а посреди темной каморки стоял длинный стол, на котором – господи боже! – лежало частично расчлененное тело красивой женщины; причем отдельные части валялись с небрежным видом на близлежащем столике поменьше.

В ужасе от этой дикой сцены я не сразу заметила присутствие еще одного человека, неподвижно стоявшего в самом темном углу мансарды. То был истый великан, кому пришелся бы впору тот чудовищный шлем, что раздавил юного наследника на первых страницах «Замка Отранто». Полных восьми футов росту, длинные и отливающие черным волосы, белые зубы и внушительная мускулатура; но при том слезящиеся глаза – темно-желтого цвета, губы прямые и черные, а кожа сморщенная, отчего он казался сочетанием красоты и безобразия.

Заметив направление моего потрясенного взгляда, профессор Надзирстэн продолжал горячечной скороговоркой:

– Это Кукла – гомункул моей работы, о ком в прошлом я мог бы сказать, что он заслуживает трепета твоего изящного тела – и да! трепета всего человечества: ведь он повинен в гнусных убийствах. И все-таки его вина лежит на мне. Хоть я и сделал его натуру доброй, я сам отвернулся от него с презрением – и против него пошли люди, не оставив в нем ни единого чувства, кроме ужасной жажды мщения. Все это я мог бы предотвратить, лишь уступи я его пожеланию – пожеланию подарить ему пару по его образу и подобию, чтобы они скрылись в Южной Америке, поселившись средь обезьян и прочих, кто не сочтет их необычными. Я дал слово, но – какой негодяй! – нарушил его. Однако теперь я раскаялся, и перед собой ты видишь почти завершенную невесту.

– Так, значит, вас тронула жалость к его безобразности? – спросила я. – Или страх пред его дальнейшими бесчинствами?

– Меня бы не сподвигло ни то ни другое, – ответил профессор, – до того, как я открыл принцип синематографотипа, благодаря которому возможно улавливать изображения в подобии живого движения. Тогда мне словно ангел-хранитель явил, что для того я и сотворил жизнь: чтобы исследовать природные предпочтения, влечения и взаимодействия между полами, не вторгаясь в частное существование или мысли моих богосотворенных братьев и сестер. Так я возобновил свой великий труд – но еще остается несколько шагов, с которыми лишь ты – лишь ты, моя дорогая кузина! – можешь мне помочь!

Его пыл оказался заразным, и я немедля спросила, как я, простая неграмотная девица, могу поспособствовать столь монументальному начинанию.

– Из-за исследований, – объяснял он, – мне осталось немного времени на обычные времяпрепровождения юности, и, боюсь, несмотря на все пережитое, я не от мира сего. Потому – хоть я, как видишь, и создал Куколку требуемого вида, – мне недостает опыта, чтобы ее более сокровенные части, лежащие в ожидании своего часа вон там, удовольствовали мое чудовище средь кинокефалов и мамлюков Южной Америки. А при ином исходе все человечество ждут страшные последствия, не говоря уже об утрате шанса снимать – позвольте вульгарно назвать это «движущимися картинками»? – о союзах, дарящих необыкновенные возможности для понимания нашей собственной страстной натуры. Коль ты готова вынести вердикт, подходят ли органы для цели, которую им уготовил Господь, мы сможем