Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Так уж устроен разум, что превратности судьбы не столь переменчивы, как человеческие чувства; хоть недолгое время ко мне с теплом относилась тетушка, чьи преступления теперь я видела в не столь мрачном свете, моя врожденная хрупкость вновь потянулась к убежищу и опоре, которые для женского вида всегда должен являть собой мужчина. К тому же было ясно, что болезнь и метания профессора Надзирстэна лишили его, бедолагу, сил для подобной роли. Да, чудовищная Кукла устрашала, и все ж таки я уже заметила в нем и отдельные намеки на красоту, а для женщины малейший вид красоты или изучение всего превосходного и возвышенного в деле рук мужчины всегда способно и пробудить сердце, и сообщить гибкость духу. К тому же в мансарде было темно.

Посему я обрадовала дядюшку согласием на его предложение – и эксперимент прошел к удовлетворению всех заинтересованных сторон, после чего профессор взялся за свое основное предприятие. В ту мрачную ноябрьскую ночь бледный знаток порочных искусств взял в руки орудия жизни и припал на колени пред страшным женским фантазмом, что вытянулся перед ним, дабы разжечь в своем противоестественном детище искру жизни. Тревожно колотил в окна дождь, и свеча погасла прежде того, как судорожно шелохнулся в неловком, полуживом движении многочленный труп. Затем распахнулись желтые глаза, и живая женщина восстала – и увидела Куклу!

О! Как нас глубоко тронул союз тех прометеевских существ, столь уникально «созданных друг для друга»! Сколь несдержанно демонстрировалась супружеская приязненность, несравненность универсальной добродетели! И их потенциальная способность подтолкнуть страждущее человечество к новому самопониманию не ограничивается описаниями моего немощного пера, ведь профессор Надзирстэн запечатлел буквально каждое мгновение на волшебную бумагу своего чудодейственного механизма; и кое-что из тех синематографотипов вкупе со многими другими, записанными в следующие недели, уцелело в дальнейшей катастрофе и по сей день доступны для просмотра в университете Г— для ученых и врачей.

Тогда у нас и мысли не было о катастрофе, ведь мы не задумывались о последствиях всякой человеческой попытки подражать ошеломительному механизму Творца нашего мира. Напротив: столь благотворное действие оказал успех профессора Надзирстэна на крепость его же духа и здоровья, что уже скоро он предпринял со своим новым творением тот же эксперимент, который провели мы с Куклой, покуда я стояла за записывающей машиной; и так доказал мое мнение, что ее внутреннее устройство, несмотря на всю отвратительность внешности, безупречно. Так вновь подтвердились слова божественного Шекспира: не все то золото, что блестит, а свинцовая наружность способна скрывать величайшие сокровища.

Впрочем, что касается примитивных мирских сокровищ, то их нам не хватало, поскольку эксперименты обходились дорого – и сами можете себе представить, как много требовалось питания двум таким крупным созданиям, как Куклы, особенно в связи с демонстрацией их способностей и сил ради обогащения натуральной и моральной философий. Посему профессор Надзирстэн предложил выставить на продажу отдельные образчики менее причудливых записей; а честь исполнять этот план досталась мне, ведь мои молодость, пол и природная кротость характера вызвали бы меньше подозрений у низших умов.

Впрочем, те записи дошли до внимания полиции, неспособной как оценить их необычайность, так и постичь бескорыстность их творца; а поскольку мне совершенно чужд обман, уже скоро выяснилось и место их происхождения. Полагаю (ведь всей правды уже никогда не узнать), профессор Надзирстэн, завидев грозное приближение полицейских, попытался сжечь самые труднообъяснимые документы, поскольку однажды днем, по возвращении под снегопадом с прибылью после очередной вылазки, я с ужасом увидела, что весь доходный дом объят пламенем столь жарким, что он попросту не мог не стать похоронным костром моего дяди, его чудесных Кукол, чудесного аппарата и моих надежд на счастливую семью. Свирепость огня обескуражила даже полицейских. В трауре и печали наблюдала я, оставаясь там до последнего отсвета пожара, покуда ветер не унес прах над равнинами Огайо прочь к внушающему трепет величию Аллиганских гор. Да упокоятся они с миром!

В начале года, существенно пополнив карманы доходом от Дела о Движущихся Картинках, я сумела покинуть Г— и встретиться с мистером и миссис Пулловерами в Орандж-Парке, Пенсильвания. Миссис Пулловер – добрая и честная душа из тех, на ком стоят лучшие колонии поселенцев, – была моей второй по старшинству тетушкой, а ее муж – человек схожей натуры, но с заметным недостатком хваткости. Меня с готовностью приютили в их жилище не только из-за моего дальнего кровного родства, но и потому, что мои скромные финансы оказались полезны для них и их дела.

Все эти личные детали я указываю, разумеется, не потому, что они представляют интерес сами по себе, а потому, что они являют собой любопытный контраст с тем, что может оказаться самым неинтересным делом в моих записях, а также необходимы для понимания его сути. Собственно, Баддворт Маракот, для кого я в тот период была другом и секретаршей, презрительно воздел над своей волынкой брови от самой мысли о том, чтобы я записывала подобное.

– Моя дорогая Каплинг, – сказал он. – Уверен, имея столь мало материала для объяснений, вы преуспеете лишь в том, чтобы раздуть мои методы до неузнавания.

Но я отвлекаюсь. Начинать следовало с того, что мистер и миссис Пулловер в то время были главными подвижниками учреждения, что звалось Первой церковью Нереального Отсутствия, – места сбора спиритуалистов со всех колоний. Эти люди утверждали, что мертвые не уходят навсегда, а лишь скитаются в бестелесном состоянии по некому иному туманному краю, откуда могут вознестись, если только придут к некоему высшему пониманию собственного состояния. Между тем к ним можно обратиться посредством сеансов, которые проводились медиумами, и среди последних моя тетушка считалась самой выдающейся.

– Первая церковь, – любила говаривать она, – это великий уравнитель сословий. Здесь председательница, имеющая потусторонние силы, стоит выше миллионера, их не имеющего.

Я уж была готова увековечить эту мысль, но Баддворт Маракот только сухо хмыкнул:

– И сколько миллионеров ты там видела?

И все-таки его позицию подтачивал тот факт, что в Первой церкви состояла его собственная дочь Дипили. Я не в силах объяснить, откуда у моего друга дочь, поскольку так и не смогла заинтересовать его в противоположном поле («Для меня, Каплинг, – нередко говорил он, – единственной женщиной навсегда останется Дева Мария»), но здесь важнее то, что Дипили уговорила его посетить сеанс в Первой церкви, чтобы попробовать его разоблачить всеми силами своего внушительного скептицизма, если сможет.

Маракот прибыл на сеанс не только со скептицизмом, но и со зверского вида мужиком, которого распирало от жилистых мышц: его Маракот нашел во время очередной своей вылазки под чужой личиной в доки вдоль берегов Мононгахилы (где в то время, как ясно