Новые опасные видения - Харлан Эллисон

сиянием луны, хотя издали доносился пугающий плач гагары. Позади меня, за дорогой, на которой с такой поспешностью скрылся дилижанс, пролегало глубокое ущелье, на дне которого бежала река Сент-Джозеф; выше по течению раздавался такой шум, будто воды рушились через плотину, – но здесь они ползли в тягучем безмолвии. А впереди ждал тот холм, куда указал кучер, удивительно высокий и крутой; местность, коей мы сюда добирались, большей частью казалась ровной, хотя и все более лесистой с каждой милей.

На вершине того холма простор неба нарушали ломаные очертания дымоходов, коньков и куполов большого особняка. Хоть я заблаговременно известила госпожу Вролок в письме о своем прибытии, непохоже было, чтобы меня ожидали, поскольку из дома не проливалось ни лучика света.

Но стоило устало подняться по скрипучим ступенькам крыльца и постучаться в древнюю дверь, как она немедля распахнулась под вопль петель. На пороге с керосиновой лампою в руках высилась дама с тяжелым подбородком, пылающим взглядом, металлически-седыми волосами и словно бы тонкими усиками. Даже с ног до головы закутанная в домашний халат, она отчего-то производила впечатление немалой физической силы.

– Я Фелисити Каплинг, – робко произнесла я.

– Ах да, дорогая моя, – сказала она. – Войди, будь гостьей по своей воле.

Когда я замешкалась, она дважды повторила это странное приветствие – и наконец я переступила порог. Забрав мои сумки – а она и впрямь оказалась сильна, – госпожа Вролок ввела меня в большую гостиную, где, несмотря на поздний час, накрытый стол ломился от множества яств и весело горел огонек в камине. Были зажжены и свечи – их света мне не дали разглядеть снаружи плотно задернутые шторы из тяжелого ситца. Над камином висел девиз: «Избави нас Боже от упырей, привидений, долгоногих бестий и всего, что шуршит в ночи», – старомодность украшения вкупе с гостеприимством сцены помогла мне воспрять духом.

Жестом пригласив меня сесть, госпожа Вролок осведомилась о своем брате, хоть и, как мне подумалось, без особенного интереса или приязни, а также справилась о моем пути. Услышав, что поездка прошла, как и следовало ожидать (а я сочла невежливым описывать таинственное поведение моих спутников при упоминании ее имени), она принялась расспрашивать, что побудило меня предпринять подобное путешествие, и понемногу вытянула всю историю моей жизни (впрочем, скромность вновь не позволила мне в полной мере описать всю меру нежности, что проявил ко мне мой покойный благодетель).

В ходе моего рассказа она вызвалась накормить меня собственными руками, а когда я отказалась, заявила, сверкнув глазом:

– Но я настаиваю. Ты моя дорогая родственница и гостья, к тому же я давно не держу ночных слуг. Наше семейство гордое, но пережило окаянное время. Мой отец был послом, его отец – сенатором штата, а его отец – капитаном клипера: в свете дня ты увидишь, что у дома, пускай обветшавшего и возведенного вдали от моря, есть «вдовья дорожка». – На этом она явила во внезапной угрюмой улыбке сияюще белые зубы, хотя мне было не дано постичь суть шутки.

Огонь почти уж прогорел, и я невольно содрогнулась. Тут же госпожа Вролок сказала:

– Но ты совсем замерзла и устала. О чем я только думаю? Идем, провожу тебя в твою комнату, устроим тебя в тепле и уюте.

Чему я была только рада. Столь велико было ее радушие, что, дабы мне действительно было тепло, она лично присоединилась ко мне на просторной кровати. Я нашла ее заботу более чем приятной, хотя, надо полагать, чем-то не угодила госпоже Вролок, поскольку вскоре она приглушенно произнесла: «Однако ты, дорогая моя, была не вполне откровенна о своем опекуне». Однако моя усталость, усугубленная вспышкой чувств, была столь велика, что я лишь виновато обрадовалась, когда она молча поднялась и удалилась, как только на заднем дворе прокукарекал петух.

Встала я очень поздно и обнаружила, что в комнате для меня накрыт обед. Освежившись и потрапезничав, я отправилась на поиски своей любезной хозяйки, но дом стоял пуст и тих. Впрочем, сразу после заката она вернулась и привела с собой светловолосую крестьянку моего возраста, хоть и такую замарашку, что я не могла судить наверняка. И девица не промолвила ни слова; она выглядела то ли мрачной, то ли перепуганной, а быть может, и той и другой сразу. Мы пытались разговорить ее за ужином, но безуспешно; наконец тетушка проводила ее в комнату, взяв за руку хваткой, чью силу я теперь хорошо знала. Я не жалела, что на вечер осталась одна, ведь мне было о чем поразмыслить – и, собственно, не успела я привести свои переживания в порядок, как меня сморил сон.

К утру я окрепла и даже нашла в себе силы улыбнуться над своими прежними дурными предчувствиями; до сих пор моя тетушка, пусть и эксцентричная в некоторых отношениях, проявляла лишь любезность – а кто из нас не без своих невинных причуд? Однако это настроение мигом развеял вид крестьянки, спешившей мимо меня к лестнице, когда я заканчивала завтрак. В противоположность своему вчерашнему виду она выглядела не только чистой, но и побелевшей, как хорошая простыня, и вдобавок не просто усталой, но и словно бы истощенной. Думаю, она меня не заметила, – я еще сидела за трапезой у себя в комнате, – ведь стоило окликнуть ее в дверь, как она вздрогнула, аки дикая лань, и сбежала из дома.

И вновь я пришла в полнейшее недоумение и, в надежде на объяснения, пустилась на поиски госпожи Вролок – отчего-то больше язык не поворачивался называть ее «тетушкой». Но, как и ранее, она пропала как не бывало, и я уж было заподозрила, что в доме нет ни единой живой души, кроме меня. Но откуда же тогда появлялись такие сложные блюда? Эта мысль напомнила о том, что я еще ни разу не видела, чтобы госпожа Вролок ела или пила, несмотря на ее железную силу. Что же это за существо? Вопрос придал мне смелости даже вторгнуться на кухню – солнечную, опрятную и с немалыми запасами, но вновь совершенно необитаемую.

Я уже думала уйти, как тут заметила низкую дверцу, почти заслоненную двумя бочками: как оказалось, она ведет в промозглый дощатый сарай, где вдоль стен тянулись полки, заставленные заготовками в стеклянных банках, покрытых густым слоем пыли. В самом конце тесного помещения нашелся совершенно несообразный предмет: сундук из тикового дерева, наподобие сундука для приданого, но только длиннее и уже. Приблизившись, я, к своему изумлению, обнаружила, что в крышке просверлено несколько отверстий, что идет наперекор всей натуре сундуков.

Он был не заперт, и, несмотря на опасения, что я плачу злом за оказанное гостеприимство, я приподняла крышку,