Новые опасные видения - Харлан Эллисон

из названия, преобладали монголы). Дипили, Пулловеры и все остальные поприветствовали и это существо, а затем предложили Маракоту обыскать как миссис Пулловер, так и ее шкаф. Сколько я видела, и к тому и к другому он подошел одинаково бесстрастно, в том числе к самым скрытым и запыленным уголкам.

Затем мы все сели, свет приглушили до кладбищенского сумрака, а миссис Пулловер обратилась к своему «контакту» – духу ребенка по имени Сэм.

– Я маленький барашек первый сорт олли-сейми чудо чудное значицасика-томолла, так-то[166], – пропищал тонкий голосок.

– Скажи, Сэм, дорогой, есть ли кто-нибудь в краю туманов, кто желает побеседовать с кем-то из присутствующих? – монотонно произнесла миссис Пулловер.

– Есть здеся один славный малый, в прошлом известный журналист «Берген рекорд»,– пропищал в раструб Сэм.– Зовется Дж. Р. Транзистор, чайку смертный газовые фонари исследователь бесконечная буря.

Но нет, ни у кого не было друга или хотя бы родственника по имени Дж. Р. Транзистор. Однако в тот же миг из шкафа показалось удивительное видение, облаченное от муркока до гернсбэка[167] в эктоплазму.

– Хватай его! – раздался голос моего друга, и его ручной футболист бросился в полноценном футбольном броске на лодыжки потревоженного призрака. Поскольку при этом он забыл отпустить мою руку, скоро мы оказались спутаны больше друг с другом, чем с Задачкой Белой Простыни, но в замешательстве сумели прийти к еще лучшему решению.

* * *

Позже я спросила своего друга, откуда он знал, что миссис Пулловер вызывает голоса в трубе вибрацией своей диафрагмы.

– Моя дорогая Фелисити, – ответил он, сунув свой персидский тапочек в чайник, – неужели ты упустила подсказку Третьего Фундаментализма? Тогда, боюсь, ты слишком невнимательна, чтобы и дальше выступать моей связью с обществом.

И на этом, увы, вновь я пустилась в дорогу и больше ни разу не видела лучшего, мудрейшего и самого неудовлетворительного из встречавшихся мне мужчин.

Письмо пятое

Все обезьяноподобные молодые ирландцы по имени Джордж, как известно, не едят чего-то хуже турнедо Россини. Оттого я ничуть не удивилась, узнав, что он выращивает грибы. Речь идет о втором по старшинству брате надзирателя, и, несмотря на его уродство, я видела, что в нем бьется сердце поэта. Я нашла его весьма располагающим, пусть и слишком доверчивым.

Не скажу того же о его супруге, которая мне показалась самой бестолковой, узколобой, извращенной и злобной ведьмой, когда-либо омрачавшей нашу землю. Не знаю, почему такие мужчины всегда берут в жены подобных женщин, – если только не думают, что других им не видать.

Если он и поддался этому заблуждению, я быстренько его от него избавила. Увидев мой приветливый настрой, он повел меня в подвал, чтобы показать редкие грибницы, и там, в закоулке за печью, я приголубила очередной образчик, который мы потом тщательным образом взращивали уже у меня в постели. Если его и удивило, что я способнее к грибоводству, чем он, он не подал виду, как подобает истинному джентльмену. А я со своей стороны считаю, что он, как и все настоящие любители, восполнял отсутствие мастерства рвением.

Поскольку теперь мы разделяли один секрет, который надо было утаить от его дьявольской женушки, он показал мне и другой: сморчок, который после засушивания, измельчения и употребления внутрь имел удивительный эффект. На вкус он был сродни жеванию клубка резинок, зато всего через несколько мгновений я почувствовала себя райской птицей, выпущенной из клетки.

В частности, если принимать сухой сморчок перед постелью, он возвышал удовольствие от ублажения друга до делириума, бьющего через край. О чем я и сказала, и Джордж признался, что уже годами лишь одно это и помогало ему сносить общество его жены.

От этих слов у меня живо заработали извилины. Джордж был мил, его дом – уютен, у него имелись деньги и необычное хобби, чтобы занять себя на короткие периоды, когда мы наскучим или отчего-то будем нежеланны друг другу; единственным змеем в Эдеме была его законная благоверная сатанюга. Однажды вечером, когда он изливал особенно глубокую обиду, я словно невзначай поинтересовалась, нет ли среди его любимчиков ядовитых.

И в удивительные сроки эти дрожжи (боюсь, я не в силах бороться с соблазном грибных метафор) дали отменную брагу результата. Джордж предложил приготовить турнедо Россини с жареными грибами, причем дьяволице достался бы смертоносный Amanitopsis vaginata[168], а нам с Джорджем – сморчок в качестве прелюдии к ночи празднований. Что касается полиции, то, добавил Джордж, пожимая плечами, какое-то время от них будет не отвязаться, но промашка есть промашка: всем известно, что любителям не стоит готовить дикие грибы.

И в самом деле. За трапезой нас с дьяволицей охватил все более необоримый приступ хихиканья, а Джордж мало-помалу приобретал неприглядный черный оттенок.

Письмо шестое

Уж настала тихая и безмолвная весна ко времени, когда я пробилась чрез бесчеловечную злобу джунглей и дикость туземцев к легендарной затерянной долине Тайны, штат Делавэр. Часть пути меня сопровождали трое галантных солдат удачи, ветераны Боксерского восстания[169], которых я завербовала в подворотне за спортзалом, но, увы, последний из них пал после ужасных лишений на 72 страницы мелким шрифтом. Теперь лишь я одна взирала на величественный особняк в долине, где, если верить испуганному шепоту надзирателя, обитало создание из легенд и сновидений: моя тетушка Мессалина.

Я говорю «тихая»; однако ту тишину вызывало лишь отсутствие обычных шуршаний сосновых ветвей, леденящего кровь далекого рева белок, негодующего стрекота оленей и даже трелей малиновок. Взамен по воздуху разливался, словно бы экзотичный парфюм, звук далекого рожка – точь-в-точь музыка флейт фей. Что за создание могло издавать столь волшебную мелодию? (Позже я имела честь лицезреть целую стаю этих созданий: чешуйчатые и крылатые, в некоторых закоулках долины они свисали с каждого карниза.)

Когда я поднималась по ступеням к особняку, в чарующую мелодию вплелся звук гонга – гулкий, ужасный, пустой, по удару на каждую ступень. Что же предвещал сей гонгизм? Но не успела я задаться этим вопросом, как большая дверь распахнулась, а передо мной предстала – о белая богиня… сама тетушка Мессалина!

Как вам описать такую красу? Глаза ее были голубые, дивные, пусть и не без лукавой искорки; почти невидимая вуаль ниспадала с шеи и плеч, практически разоблачая – ох ты ж е-мое – поблескивающие груди. И потусторонней, потусторонней больше всяких странных мелодий красой лучились возникшие надо мною голова и бюст – дьявольски изумительные превыше всего пения. Сама жена Потифара, сия вечно обычная житница плодовитости, могла явиться соблазнять Иосифа в таком же виде!

– Ах, Фели-исити! – воскликнула она насмешливо. – Мои крылатые посланцы уже предвестили твое появление! Войди же в мой храм и возрадуйся!

Внутри особняк и в самом деле оказался храмом