Новые опасные видения - Харлан Эллисон

таял на мне, замерзал вновь и становился льдом на одежде. Помню, я плакал – и мне было стыдно, – но я просто не мог остановиться. И опять накатила тошнота, но меня только впустую скрутила судорога, отчего заслезились глаза. А ведь я взрослый человек.

Водитель и Белиас меня еще не заметили. Я встал и пошатнулся, по коже резанул холодный ветер. Я шел вдоль автобуса, пока не нашел пятое окно, где трепетал огонек зажигалки. Стучал по стеклу, пока ко мне не повернулось лицо. Это была женщина, очень грузная, с длинными и спутанными русыми волосами. Она странно на меня посмотрела в поисках моей мысленной частоты, потом приоткрыла рот и уставилась сквозь меня – взгляд, к которому привыкли все отсталые.

Я закричал ей:

– Эй! – Я колотил ей в окно. – Эй! Эй!

Вдруг меня обхватили руки, руки Белиаса. Он держал крепко, и наконец я прекратил попытки вырваться. Вернулся водитель и взглянул на женщину внутри. Все они общались, но я не слышал ни слова. А потом я увидел рядом с женщиной мальчика и сам догадался, что произошло. Мальчик увидел, как я включаю свет, и достал из маминой сумочки зажигалку. Может, она задремала – укачало шумом и ритмом быстрого транспорта. Он посигналил мне в ответ. Мама проснулась и отняла зажигалку, а потом поменялась с ним местами, чтобы не хулиганил.

Дети единственные, кто сейчас может быть жесток. Они проходят стадию, когда издевательства кажутся им смешными.

Но было хотя бы одно утешение.

Он не смотрел сквозь меня.

Ни стеклянных глаз. Ни рыбьего взгляда. Наши взгляды встретились, ненадолго, а потом Белиас уволок меня внутрь.

Он загнал меня обратно в номер, в постель. Я лежал лицом на матрасе, задыхаясь, дрожа и пытаясь думать. Потом раздался рев заводящихся лопастей. Я быстро подскочил к окну и встал на кровати на коленях как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как автобус исчезает на дороге, как полог потревоженного снега скрывает его из виду навсегда.

Тогда я и начал кричать.

Ворвался, вышибая дверь, Белиас. Второй, чьего имени я не знаю, подошел и велел заткнуться. Я пытался. Правда. Но подавленный всхлип застревал в горле, когда я забивал его обратно, и возвращался вдвое громче. Я кричал, плакал и как будто не мог насытиться звуком. Я представлял тихие улицы, тихий снег, что мягко, бесшумно ложится на снег; я представлял тишину отеля и ту тишину, в которой Белиас и водитель общались с толстухой. И кричал еще громче. Безымянный дал мне пару пощечин, потом стащил с кровати и припер к стенке, как всегда. Три раза сунул кулаком в живот, быстро, выбив из меня все дыхание. Но тогда я кричал бесшумно. А когда вернулось дыхание, с ним вернулся и крик.

Белиас включил мою лампу. Свет был слабым и безобразным. Второй швырнул меня на стул и хлестал по лицу снова и снова, туда-сюда, вверх-вниз, пока не пошла кровь носом. Разбил мне губы сильнее, чем падение, и раз задел зубы, выбив сколотый и расшатанный.

А пока он меня избивал, я впервые разглядел его лицо. Всегда было слишком темно, чтобы разобрать. Самое обычное лицо – вот только он не смотрел сквозь меня. Он смотрел на меня. Прямо на меня. И смеялся. Его рот распахнулся, показались широкие белые зубы, и вокруг его языка заплетался смех. Тогда я сразу же понял, почему он меня избивает. Он не эмпатист. Он отсталый, как я. Возможно, тоже местный жилец. Удобный человек, чтобы присмирять других невидимок.

Я перестал кричать.

Они наблюдали за мной.

Я таращился на них.

Они ушли, оставив меня в тусклом свете.

Я добрался до кровати и вытянулся на ней, чувствуя на языке вкус крови и соли. Где-то далеко, в другом номере, кричала женщина. Она тоже ломала вещи. Блондинка. Или была, пока волосы не сменили цвет. Я ее помню. Помню ее влажные чресла, помню момент, когда переломилась наша дружба, когда мы спали вместе, момент скользящего, гладкого, долгого, дрожащего проникновения, той особой близости, что навсегда меняет любую дружбу. Помню нашу ссору после этой особой близости – и открытие, что короткие минуты связи, мимолетные секунды тесной и влажной общности лишь подчеркнули тяжесть одиночества.

И теперь она кричала. Она была слишком стара, чтобы найти в сношении даже ускользающие секунды тепла и света. Наверное, тогда ее напугал я. Я жалел, что мой крик вызвал ее крик. Жалел, что устроил сцену у автобуса. Жалел, что я отсталый. Но, в конце концов, жалость ничего не меняет. Прямо как святая вода. Только и жажды утолить не может.

Это случилось три недели назад. И я все еще не хочу помнить. Я выслушиваю автобус на воздушной подушке, тук-тук его лопастей. Лежу без сна до пяти-шести утра, думая, что он наверняка всего лишь опаздывает. А иногда, как сейчас, заставляю себя вспоминать. Я уже слишком стар для самообмана. Мне шестьдесят пять. Когда операция не удалась, было двадцать четыре. Мне шестьдесят пять. Мои руки покрылись пятнами. Мои волосы побелели. Можно сказать, белы, как снег на улице. И теперь я вспоминаю, и в номере тихо. Снег заметает на стекло – тихо. Я щелкаю пальцами, чтобы нарушить тишину, но как будто ничего не слышу. Щелкаю снова. Не слышу. А значит, видимо, придется кричать, чтобы пришли Белиас и второй, безымянный…

Послесловие

Самая распространенная реакция у общественности на то, что ты писатель, это спросить – обычно с пустым снисхождением (ведь у тебя же нет нормальной работы, верно; ты же не следуешь Великой Американской Традиции существования с девяти до пяти, верно?) – что-нибудь вроде: «Где ты берешь идеи?» Чтобы ответить исчерпывающе, потребуется семь-восемь часов времени того, кто интересуется. Учитывая, что, как правило, период его внимания длится минуту сорок восемь секунд и что он не читал ни одной книги в жизни (последние исследования показывают, что в этом готовы признаться пятьдесят восемь процентов американской общественности), семичасовой ответ тут неуместен. Поэтому просто пожимаешь плечами и говоришь «Из жизни» или еще какую-нибудь расплывчатую и бессмысленную абстракцию.

Но раз уж это называется послесловием и раз уж вы его читаете, сейчас полный ответ, очевидно, будет к месту. Не семи-восьмичасовой, но хотя бы несколько минут конкретно об этом рассказе.

Писатель любого жанра – не считая вестернов и исторических романов, – должен держать руку на пульсе развития физики, химии, биологии, медицины, социологии и философии. И это особенно важно для фантастов. Поэтому я, всегда пристально выглядывая сюжеты своими жадными глазками, поглощаю журналы и книги из самых разных областей. Впервые открыв для себя философские бормотания Маршалла Маклюэна в «Медиа – это массаж» и «Война