Новые опасные видения - Харлан Эллисон

XIX века. Поработал упаковщиком в бакалее, чистил (паром высокого давления) двигатели, был лесным рейнджером (одно полное лето) в государственном парке, а также вышеупомянутым преподавателем английского языка. Играл в рок-группе и написал несколько рок-баллад. Планирую написать как минимум одну, а если повезет, то целую серию фантастических книг в сотрудничестве с Воном Боде, художником и иллюстратором. Это будут мультимедийные компиляции текста и рисунков, выходящих за рамки обычных иллюстраций. На данный момент собираю материал для огромного мейнстримного романа об ополчении „Минитмены“[164] и планирую уделить шесть месяцев этого года на завершение книги. На этом все. Конец связи».

Мышь в стене глобальной деревни

Дин Кунц

Прошло уже три недели с тех пор, как это случилось; три недели – немалый срок. Другой бы сказал, что мне пора смириться. Но я не могу. А значит, пока я лежу и пытаюсь вспомнить, тайный голосок внутри меня набирается с силами для вопля. Адского вопля. И тогда они примчатся по лестнице, топоча по пыльному протертому ковру. Быстро пройдут по коридору, переговариваясь тихо, чтобы я не понял ни слова. Один вышибет дверь ногой, а другой ворвется и бросится к моей кровати. Первоклассная хореография. Подбежавший прикажет мне прекратить кричать. Я попытаюсь. Правда попытаюсь. Но мой тайный голосок, который на самом деле не мой (им-то это, конечно, невдомек; они думают, он мне подчиняется), будет кричать дальше, все пронзительней, и тот, что у двери, скажет: «Давай уже с этим покончим». И я задумаюсь, зачем они трудятся переговариваться, если им не обязательно, если они эмпатисты. «Давай уже с этим покончим». И второй скажет: «Господи!» И ударит меня. И будет бить ладонью наотмашь, снова и снова, до звона в ушах. Потом стащит с кровати, припрет к стенке и добавит кулаками, пока я наконец не затихну. Не то чтобы они хотят мне зла. Просто я никак не заткнусь.

Но мне же надо это обдумать, правильно? Чтобы положить конец воспоминаниям, чтобы окончательно смириться со случившимся, я должен без конца мусолить это в мыслях снова, снова и снова, пока не смоются все краски. Все краски, и острые углы, и боль. Быть может, повторение – мать смирения.

И я повторяю…

Тогда под мое окно прибывали автобусы на воздушных подушках, по одному каждый вечер: на улице раздавался их стон, их вытянутые тяжелые тела невесомо плясали в воздухе. Была зима, и снег взмывал вокруг них густыми пушистыми облаками, пока они совершенно не скрывались за их же собственным снегопадом. Затем автобус тормозил перед вестибюлем, у передней лестницы. Пропеллеры отключались, и судно оседало на свою резиновую подушку плавно, как снежинки оседали на другие снежинки. Моя кровать стоит у окна. Я лежал там на теплом сером одеяле и наблюдал с меланхоличным отрешенным любопытством и в то же время с немалым воодушевлением, что будет дальше.

Сначала ничего не происходило, я просто смотрел на автобус, стараясь заглянуть в окна и разглядеть пассажиров в тусклом свете салона. Большинство спали, привалившись головами к окнам и затуманивая стекло, поэтому я – практически – ничего не видел.

Через несколько минут открывалась передняя дверь, выходил водитель в длинном синем пальто, хлопающем на ветру. Он наклонялся против ветра и снега и спешил в освещенный вестибюль, скрываясь из глаз. Однажды, особенно заинтересовавшись, чем он занимается в вестибюле каждый вечер, я вышел в коридор и прокрался вниз по лестнице (я живу всего лишь на втором этаже), выглянув из-за угла. Водитель и Белиас, ночной портье (здоровяк с темной шевелюрой, мелкими глазками, проворными руками), стояли у камина, попивая кофе в тяжелых коричневых чашках. Парочку раз посмеялись, но ничего не говорили. Разумеется, ведь они эмпатисты, им говорить необязательно. Допив кофе, Белиас выдал водителю три свертка, отправлявшиеся из почты отеля, и водитель ушел, поспешил через снег в уютное убежище кабины. Я поднялся к себе и наблюдал, как автобус улетает в белых завихрениях. Потом, кажется, плакал. Во всяком случае, больше я за Белиасом и водителем не подглядывал.

Но сигналить пассажирам не перестал. Каждый вечер, когда у лестницы перед вестибюлем опускался двухчасовой автобус, я ставил на подоконник лампу, снимал и аккуратно укладывал абажур рядом. Потом замирал, словно чего-то ждал. Сам не знаю, чего. Наверное, думал, что кто-нибудь в салоне включит лампочку над сиденьем, поводит перед ней рукой, чтобы она подмигивала. Но этого никогда не происходило.

Только раз.

Три недели назад.

Слушайте…

Я лежал на кровати, ждал двухчасового шаттла. Лампу я заранее переставил на подоконник. На улице сыпал снег – сухой, легко воспарявший на ветру, скрежещущий, как песок, когда задувался к стеклу. Я держал под рукой старую рубашку, чтобы протереть окно, если оно слишком запотеет от моего дыхания. За минуту до двух часов в нескольких кварталах от меня на улицу вывернул автобус, на самом краю моего поля зрения. Так далеко я видел, потому что прижимался к стеклу, морозил лоб. Сначала показались только тусклые круги света от фар, почти затушенные снегопадом. Потом, по мере приближения, свет становился ярче, теплее – так и хотелось взять в ладонь. Сердце, как всегда, забилось сильнее, мой палец лежал на выключателе лампы.

Сначала все шло как обычно. Автобус подлетел к обочине, сопла завывали, фонтанируя со всех сторон снегом. Он опустился на толстый белый ковер, роторы наконец остановились. Водитель вышел и отправился в вестибюль, оставив пассажиров. Я – дрожа, чуть ли не задыхаясь, – включил и выключил лампу шесть раз, потом стал ждать.

Вот тогда все изменилось. Кто-то ответил на мой сигнал. Мигнул желтый свет. Еще раз. Третий. Всего шесть раз. Я исступленно протер окно, чтобы убедиться, что мне это не мерещится, что это не игра бликов на стекле. Снова подал сигнал. Теперь окно было чистым, и ничто не закрывало от меня зажигалку, которая то горела, то гасла, то горела вновь.

Кажется, я рассмеялся. Точно знаю, что прижался к окну, чтобы разглядеть получше, потому что тогда уронил лампу. Она отскочила от кровати, свалилась с края и шумно разбилась о пол.

Я подскочил и увидел, что лампочка разбита. Сама лампа осталась невредимой. Но нужна-то была лампочка. Водитель с минуты на минуту допьет кофе и вернется в кабину, оставив меня одного, забрав с собой того мужчину или женщину с зажигалкой. Мне нужна была лампочка. И срочно.

Я вспомнил о напольной лампе на другом конце номера. На ощупь поплелся в темноте, споткнулся о свой единственный стул и свалился раньше, чем успел выставить руки перед лицом. Ушибся подбородком и сколол передний зуб. Зуб вонзился в губу, пошла кровь, и