Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Но…

– Все в порядке, – прошептал он. – Никто нас не потревожит. Никто не узнает.

Она покачала головой.

– Это не так просто, Чет. Не так просто.

– Почему? Мы здесь вместе… что же тут сложного?

– Но… тебя ничего не беспокоит? Ты паришь во сне. Ты окружен боевыми машинами, ты каждую минуту живешь в опасности. Если отключится насос или врежется метеорит…

– А внизу, по-твоему, безопаснее?

– Но жизнь правда сложная, Чет. И любовь… что ж, это не только развлечения.

– Ну конечно, не только. Но ею надо и наслаждаться. Что плохого в том, чтобы воспользоваться возможностью, когда она есть? Что тут такого сложного или важного? Мы буквально выше всех земных забот и волнений. Может, только на пару часов, но здесь и сейчас – мы. Нас никто не тронет, ни к чему не принудит и ни в чем не помешает. Мы сами по себе. Понимаешь? Совершенно сами по себе.

Она кивнула – с глазами, все еще распахнутыми, как у испуганного зверька. Но ее руки сами обхватили его, и они вместе медленно поплыли к приборной панели. Кинсмен молча выключил весь свет, оставив только свечение панели и мерцание бормочущего самому себе компьютера.

Теперь они находились в собственном мире, личном космосе, свободно и тихо парили во тьме. Касаясь, вращаясь, стыкуясь, они искали новые моря и континенты, исследовали собственный мир.

Джилл оставалась в гамаке, пока к ней не вошла Линда – тихо, проверить, не проснулась ли. Кинсмен сидел за приборной панелью, чувствуя не усталость, но странное оцепенение.

Остаток полета прошел рутинно. Джилл и Кинсмен занимались своими задачами, переговариваясь только по необходимости. Линда недолго подремала, потом вернулась снять пару последних фотографий. Наконец они переползли обратно на судно, отстыковались от исследовательской станции и приступили к долгой параболе в сторону Земли.

Кинсмен полюбовался напоследок величественной красотой планеты, столь безмятежной и бесподобной средь всех звезд, затем нажал на кнопку и закрыл иллюминатор тепловым щитом. Они почувствовали рывок ракетного двигателя, окунулись в атмосферу, зная, что раскаленный воздух взял их пламенной хваткой, превратил их крохотный корабль в горящую падающую звезду. Вжатый в ложемент ускорением, Кинсмен позволил автоматике вести их во время возвращения, через жар и турбулентность, до той высоты, где их корабль с плавниками полетит, как реактивный самолет.

Там он принял управление на себя и направился обратно к военно-воздушной базе «Патрик», обратно в мир людей, погоды, городов, иерархии и официальных правил. Все это он делал сам, молча; ему не требовалась помощь Джилл или кого угодно еще. Он вел судно в скафандре, хмуро глядя на панель перед собой через щиток шлема.

Он машинально сверился с ЦУПом и получил добро на поднятие теплового щита. В иллюминаторе от моря и поперек пляжа расстелились темнеющие облака. Наушники ожили от чужих голосов: ветровой режим, проверка высоты, приблизительная скорость. Он знал, хотя и не видел, что за ними следуют два истребителя, наведя камеры на вернувшееся судно. «Чтобы были свидетельства на случай, если я разобьюсь».

Они окунулись в облака, навстречу накатила волна серого тумана и накрыла иллюминатор. Глаза Кинсмена сместились к экрану радара справа. Судно содрогнулось, потом они вырвались под облаками, и он увидел перед собой длинную черную посадочную полосу. Чуть потянул рычаг на себя – руки и ноги действовали сами по себе, – пронесся над низкорослой растительностью и опустил корабль на полосу. Посадочные лыжи коснулись земли, отскочили, потом опустились вновь со скрежещущим воплем. Так они катились до остановки больше мили.

Кинсмен откинулся на спинку и вдруг почувствовал, как вспотел.

– Хорошая посадка, – сказала Джилл.

– Спасибо. – Он отключил все системы – руки двигались сами собой, подчиняясь долгой подготовке. Потом поднял щиток, открыл люк над головой.

– Конечная, – объявил он устало. – Все на выход.

Он выбрался в люк, с угрюмой ненавистью ощущая собственный вес, потом помог выбраться Линде и наконец Джилл. Они соскочили на черный асфальт. С парковки в конце летной полосы, на расстоянии в полмили, к ним неслись два фургона, «Скорая» и две пожарных машины.

Кинсмен медленно снял шлем. Теперь его раздражали флоридские жара и влажность. Джилл позади прошла несколько шагов навстречу приближающимся машинам.

Он шагнул к Линде. Она тоже сняла шлем; в руках – сумка с фотопленкой.

– Я тут думал, – сказал он. – Насчет одинокой жизни… Знаешь, ты не одна такая. И ведь это необязательно. Я могу приезжать в Нью-Йорк, когда…

– И кто теперь относится к этому слишком серьезно? – Ее лицо, несмотря на солнцепек, снова казалось спокойным, холодным.

– Но я…

– Слушай, Чет. Мы развлеклись. Теперь ты можешь рассказать об этом своим друзьям, а я – своим. И мы оба выжмем из этого немало возможностей. Это поможет нашим карьерам.

– Я не собирался… Я не…

Но она уже отвернулась, шла к людям, высыпавшим из машин. Один, гражданский, держал фотоаппарат. Он припал на колено, сфотографировал Линду с пленкой в руках и широкой улыбкой.

Кинсмен так и стоял с раскрытым ртом.

Вернулась Джилл.

– Ну? Получил, что хотел?

– Нет, – произнес он медленно. – Видимо, не получил.

Она протянула руку.

– И мы никогда не получаем, правильно?

Послесловие

Чет Кинсмен со мной уже давно. Это уже третья публикация о нем. С точки зрения его жизни это самая ранняя история – первая часть его пробуждения и осознания реального мира. Или первый шаг к падению.

Кинсмен был звездой Великого Неопубликованного Романа, из 1950–51-го, где с поразительной точностью предсказана космическая гонка США и СССР. По крайней мере, я сам удивился. К несчастью, в начале пятидесятых распоясался некий сенатор Маккарти. Не Джин[162]. И на этом фоне издателей явно не обрадовала книга, в которой русские выходили в космос раньше нас. Это же очевидный мусор. К тому же вредный. Поэтому ранней версии Кинсмена пришлось дожидаться, когда русские сделают тот роман правдоподобнее. (Если быть до конца честным, тот роман написан из рук вон плохо. Может, виноват не только Святой Джо.)

Между прочим, Клуб Одной Мили – не выдумка. Мне о нем рассказал человек, очень похожий на Сая Колдера. Впрочем, логичное следствие из этой истории в той версии, в какой я ее впервые услышал, – это обветренность и затуманенные очки, и именно их я здесь считаю главным признаком научной фантастики: точные технические детали, которые придают достоверности и пафоса персонажам и их трудностям.

Предисловие «Мышь в стене глобальной деревни»

Наблюдать на протяжении творческого пути, как созревает писатель, – занятие любопытное. Писатель, начинавший ярким и многообещающим новатором, частенько выгорает за три-четыре книги и либо повторяется в своих темах и приемах, либо за счет раннего успеха клепает для публики все то же самое. И наоборот, писатель, который знакомится с ремеслом в современных аналогах «школы палпа» – в недорогих книжках в мягкой обложке,