Новые опасные видения - Харлан Эллисон

боль на самом деле была только от нее. Я лежал оглушенный, чувствуя, как подо мной перекатывается пол, словно спокойные волны на теплом пляже. Наконец я поднялся и нашел напольную лампу, попытался выкрутить лампочку.

Пальцы плохо меня слушаются. Их несколько раз ломали, и они неудачно срослись. К тому же трех не хватает. А правый большой потерял чувствительность, хоть и может крепко держать предметы. Раньше я был музыкантом. Вот почему мне обработали кисти. Я еще легко отделался, в отличие от некоторых отсталых.

Я возился с лампочкой, но она то и дело выскальзывала из пальцев. Я проклинал ее, потянул, снова споткнулся, завалив всю лампу с собой.

Ну, черт; сами знаете, как бывает. Приходит человек с эмпатическими схемами, дополняющими мозг, и ты с радостью разрешаешь установить себе такие же. Ведь мы все теперь одна большая семья. Никаких войн. Никаких недоразумений. Только любовь. Правильно? Ну, когда-нибудь. Все будет здорово. Если у кого-то неприятности, все вместе помогают их решить, дарят любовь и понимание, чтобы человек в конце концов примирился с собой. И слова не нужны. Зачем, если все эмпатисты! И вот ты выходишь из операционной, вокруг сплошь хром, белизна, кафель, накрахмаленные медсестры и врачи, благоухающие антисептиками. И тут узнаешь, что у тебя схемы не работают. Сначала всем страшно, потому что кажется, что исключениями будут многие. А потом, пять лет и несколько миллиардов элементарных операций спустя, люди уже знают, что исключений немного. Всего горстка. Отсталые. Отрезанные от телепатического понимания. Им вечно хочется говорить, говорить, говорить, когда говорить-то уже необязательно. И они немедленно становятся не такими, как все. Другими. И однажды, когда дети и взрослые постарше и поизвращеннее избивают отсталого просто потехи ради, ты присоединяешься. Потом он сходит на нет, этот припадок садизма, и тебе становится стыдно. Человечество идет семимильными шагами к абсолютному здравомыслию, и ты понимаешь, что подобные нападения на отсталых – это последний взрыв зверства, последняя жестокость перед взрослением. Поэтому следующий этап в отношении эмпатистского истеблишмента с отсталыми – это в порыве либерализма выпустить стайку законов, чтобы принять отсталых под крыло. Теперь вроде бы все славно, да? Хеппи-энд – галочка, да? Можно забыть об отсталых. Но понемногу становится очевидно, что для защиты от насилия им мало законов. Есть и другой вид насилия – куда смертельнее, куда сокрушительнее. Это насилие безразличия, это насилие выделения в касту, отдельную от всего мира, это насилие пренебрежения, это насилие сидения в одиночестве, жизни на пособие, поиска в пожелтевших растрепанных страницах старых книг еще теплящейся человечности, которую писатель мог влить в свои слова. Поищи других отсталых. Ага, попробуй. Единственная сложность – их всего-то пятнадцать тысяч в мире с населением в четыре миллиарда с половиной. А когда кого-нибудь найдешь, обнаруживаешь, что разум, не реагирующий на эмпатические схемы, не всегда здоров. В конце концов понимаешь, что податься некуда. Совершенно некуда… А те, кто содержит отсталых, непорядочные владельцы отелей, узколобые управляющие, не против их поколотить, чтобы они затихли, – ведь отсталых все равно на самом деле не существует, да? Они же на самом деле не люди, да? Это уже не зверство, как при откровенной пытке, а скорее скучная и необходимая дисциплина.

Я лежал на полу с лампой в обнимку, приговаривая снова и снова: «Господи Иисусе, только не дай лампочке разбиться, Господи Иисусе, только не дай лампочке разбиться», – пока вдруг не заметил, как жутко звучит мой голос. Я передернулся, меня замутило. Но я взял себя в руки и поискал на ощупь в абажуре. Лампочка была цела. Я всхлипывал, выворачивая ее из патрона, но ничего не мог с собой поделать. Так я был рад!

Через минуту я уже вернулся к окну. Автобус стоял на месте, но наверняка ненадолго. Я попытался выкрутить разбитую лампочку из настольной лампы. Пальцы соскользнули, порезались о тонкое стекло, но я ее все-таки вытащил. Вкрутил новую и вернулся к окну. Только я хотел подать сигнал пассажиру с зажигалкой, как из вестибюля вышли водитель и Белиас.

Я замер и, дрожа всем телом, прислонился к стеклу. Я чувствовал себя таким несчастным. Лоб взмок, глаза щипало от пота. Но сердце при этом похолодело – трепыхалось внутри, как дохлая рыба. Я упустил свой шанс. Упустил безвозвратно. Миг спустя я поднял голову и присмотрелся к автобусу, думая, что его уже нет. Не знаю, почему он меня еще интересовал. Наверное, я удивился, зачем вышел Белиас. Он никогда не выходил. Всегда было наоборот: водитель заходил. Они пили кофе у камина и посмеивались, но не разговаривали, Белиас передавал почту, и я плакал, но сам не знал почему. Так или иначе, подняв взгляд теперь, увидел нечто странное. Белиас с водителем загружали табличку «Автобусная остановка» в багажное отделение сзади шаттла. Впихнули ее внутрь. Водитель остался ее закрепить, чтобы она не стучалась о багаж пассажиров. Белиас вернулся внутрь. Закончив, водитель последовал за ним.

Остался снег.

Я наблюдал.

Наблюдал за темными силуэтами голов у окон, представлял, как они отдыхают, зависнув меж сном и пробуждением, как их убаюкивает глухой рык лопастей и тихий шелест воздуха, когда они переносятся сквозь ночь с места к месту.

И тут вспомнил о лампе.

Я уже хотел было подать сигнал, как вновь появились Белиас и водитель. Они несли табличку из вестибюля, на которой указывались часы прибытия и отбытия автобусов-шаттлов, расценки и тому подобное. И ее тоже стали убирать в багаж.

И тогда я понял. Автобус на воздушной подушке больше не проедет через город. Это последний рейс. Отныне откроется новое шоссе, новая прочная поверхность, чтобы от нее отталкивались потоки воздуха. Открытая дорога без зданий по сторонам, где не придется сбрасывать скорость из-за опасений повыбивать окна. Автобусы пропадут, оставят улицы пустыми – и такими улицы останутся впредь. Завтра вечером я выгляну в окно – и не будет там теплых желтых огней, что становятся ярче и ярче. Не будет шумящих лопастей. Не будет клубов поднятого снега.

Выключатель лампы стал скользким от крови из пальцев.

Я вскочил с кровати и каким-то чудом нашел дверь. Мне надо было спуститься. Больше не оставалось ничего, только спуститься. В коридоре я сорвался на бег, но, оказывается, ошибся направлением. Уперся в тупик на другом конце отеля и просто остолбенел, пытаясь сообразить, что случилось. Потом вспомнил, где лестница, выругался: «Сука!» – хотя почти никогда не ругаюсь, и побежал в другую сторону. Нашел лестницу и скатился по ней, пробежал по протертому ковру вестибюля.

Толкнул стеклянные двери и слетел по ступенькам. Поскользнулся на льду и растянулся на тротуаре, облепившись сухим снегом, который