Непосвященная - Селена Ниршева

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, наши лбы соприкоснулись. В его тёмных, почти черных от желания глазах я видела собственное отражение — раскрасневшееся, с распущенными волосами, с губами, запекшимися от поцелуев.

— Мира, — прошептал он, и его голос звучал как обет. — Я хочу тебя. Прямо сейчас.

Я успела лишь ахнуть, как он обхватил мои запястья своими большими ладонями и мягко прижал их к стене над моей головой, не прекращая смотреть мне в глаза.

В одно мгновение он подхватил меня на руки, закружил, заставив мир поплыть, и бережно уложил на широкую кровать. Его пальцы были удивительно ловкими и неторопливыми, когда он снимал с меня платье, сбрасывал с себя одежду. Каждое прикосновение было обрядом, каждое движение — обещанием.

Он лег рядом, опираясь на локоть, и его взгляд скользил по моему телу с таким благоговением, словно перед ним было нечто хрупкое и бесценное. Кончиками пальцев он обводил каждый изгиб, каждую родинку — будто запечатлевая в памяти. Я положила ладони на его грудь, чувствуя под ними бешеный стук его сердца, и снова потянулась к нему для поцелуя.

В этот раз нам хотелось не просто страсти, не животного соединения. Нам нужно было доказать друг другу, что мы живы, что мы вместе, что все ужасы хоть ненадолго остались за дверью. Это была медленная, сладкая пытка нежности.

Его рука скользнула вниз, обхватила мою ногу под коленом и мягко приподняла, открывая меня ему. Он вошел медленно, невыносимо медленно, давая мне привыкнуть к каждому миллиметру, заполняющему меня. С моих губ сорвался сдавленный, блаженный стон. Я впилась пальцами в его плечи, притягивая его еще ближе, чувствуя, как его дыхание сбивается.

— Ты так прекрасна… — прошептал он, и его губы снова нашли мои.

Его движения были ленивыми, глубокими, каждый толчок заставлял все внутри меня петь. Он не спешил, растягивая удовольствие, доводя до исступления каждым касанием, каждым поцелуем. Комнату заполнили наши прерывистые стоны, шепот признаний, шелест льняного белья.

Затем, не сдерживаясь, он перевернул меня, усадив сверху. От неожиданности и резкой глубины я вскрикнула, но через секунду, найдя удобный ритм, блаженно застонала, запрокинув голову. Я чувствовала его всего, каждую мышцу, каждое биение его сердца у себя внутри. Наклонившись, я прильнула губами к его шее, ощущая под ними пульс, и слегка прикусила нежную кожу.

В ответ из его груди вырвался низкий, животный рык. Его руки сжали мои бедра, и темп стал быстрее, требовательнее, отчаяннее. Мы уже не целовались, мы просто дышали друг другом, лоб в лоб, глаза в глаза, пока волна наслаждения не накрыла нас одновременно, заставив кричать от блаженства и облегчения.

Мне не хотелось двигаться, не хотелось терять эту связь. Я так и осталась на нем, вся обмякшая, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как его бешеное сердцебиение постепенно успокаивается.

— Как же я люблю тебя… — прошептала я в его кожу, не в силах вымолвить больше.

Его руки не переставали гладить мою спину, бедра, волосы. Он целовал макушку моей головы, виски, мокрые от слез счастья веки.

— Ты — моя жизнь, Мира.

Мы лежали так, сплетенные, еще долго, не желая отпускать этот хрупкий миг покоя. Потом, лениво и нехотя, поднялись и прошли в купель, где теплая вода и ласковые руки друг друга смыли с нас следы страсти и усталости. Одеваясь и собираясь в путь, во Двор Воды, мы молча смотрели друг на друга. Мы не знали, что ждет нас там. Но знали, что мы — вместе. И это придавало сил бороться за наше счастье до конца.

Глава 42

Терас

***Терас

Я стоял у огромного окна, пытаясь вдохнуть этот простор, впитать его, как умирающий от жажды глотает воду. Ладонями впился в прохладный камень подоконника, боясь, что если разожму пальцы — этот вид исчезнет, растает, как мираж. Внизу раскинулся Двор Неба — ослепительно яркий, нестерпимо живой. Он дышал. А в ушах все еще стоял звон вечного подземелья. Глухой, давящий гул тишины, что хуже любого крика. Этого спокойствия мне не хватало так же остро, как воздуха в сырой, тесной камере. Воздуха, который с каждым вдохом превращался в тягучую, влажную грязь.

Голову сжимало не только от воспоминаний. Мир за окном казался чужеродным. Я отсутствовал не так уж долго, но всё перевернулось с ног на голову. Ведьма стала Мирой. Мой брат, Карион — её истинной парой. А теперь ещё и демон из другого, мать его, мира. Словно нам своих тёмных духов и угроз не хватало. Как во всём этом не сломаться, не утонуть — я не представлял. Мысли набегали тяжёлой, беспокойной волной, одна страшнее другой.

Надо бы навестить Карста. Ему-то как? Он там один, в такой же «гостеприимной» клетке? Ему так же страшно, а может его стерегут, как дикого зверя? Я оторвался от окна, и взгляд упал на роскошь этой новой комнаты. Мягкие ковры, высокий потолок, тепло от камина. Красиво. Слишком красиво.

А я-то свободен?

Или мои границы — всего лишь эти новые, позолоченные стены? Может, стоит спросить у стражи? Спросить и увидеть в их глазах то же самое, что видел у тюремщиков Миады — равнодушное презрение к вещи, забытой в углу?

И в этот миг по спине, позвонок за позвонком, пробежал ледяной, до жути знакомый холодок. Не от сквозняка. Он шёл изнутри, из самой тёмной глубины, куда не доходил даже свет из окна.

Вдруг я всё ещё в заточении?

Вдруг это не свобода, а лишь более изощрённая, более жестокая ловушка? Может, всё это — тончайшая, продуманная до мелочей иллюзия, которую Миада вплетает в мой разум через этот проклятый ошейник? Я машинально дотронулся до него. Камень был холодным и безжалостным, будто впился в самое нутро. Он напоминал. Всегда напоминал.

Дерьмо! Вот дерьмо!

Как быть уверенным? Как отличить реальность от наваждения? Где граница между миром и безумием?

Я сжал виски пальцами, пытаясь поймать расползающиеся, дымчатые мысли. Они ускользали, путались, накладывались друг на друга жуткой какофонией. Я чувствовал, как твердь уходит из-под ног, и я проваливаюсь в тихий, белый ужас.

А что, если я уже сошёл с ума там, в кромешной тьме?

Что, если этот замок, этот вид, этот воздух — лишь агония моего разума, последняя,