Непосвященная - Селена Ниршева

телом, будто его хлестнули плетью. Медленно, с видимым нежеланием, он повернул голову. Его лицо было землисто-бледным, глаза — неестественно огромными, темными впадинами, в которых жили только бессонница и немой ужас. Ни тени удивления при виде меня. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость, выедшая его изнутри.

— Терас, — его голос был хриплым, сорванным шепотом.— Ты… пришел.

Я приблизился и сел на стул напротив, стараясь не нарушать его и без того шаткие границы.

— Как ты? — спросил я. — Как себя чувствуешь?

Он горько усмехнулся, но звук больше походил на сдавленный стон, вышедший против его воли.

— Неплохо. Учитывая обстоятельства. Кормят, поят. Не бьют. Уже роскошь, — он провел ладонью по лицу, и я не мог не заметить, как та самая ладонь мелко, предательски дрожит. — Но всё здесь… Всё это… — Он мотнул головой, не находя слов. — Тишина. Простор. Чистота. После наших катакомб это давит сильнее самых толстых стен. И я… — он сглотнул, и его взгляд снова утонул в полу. — Я пленник.

— Мне сказали, что после собрания всё может измениться, — попытался я впустить в комнату луч надежды, но мои собственные слова прозвучали пусто и неубедительно.

— Собрание… — он прошептал это слово, и в его голосе прозвучал такой чистый, неконтролируемый ужас, что по моей спине пробежали ледяные мурашки. — Да. Мне тоже сказали. Поставили условие. Я должен буду говорить. Говорить с этим… Шаром Правды.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидел настоящий страх, какой бывает у загнанного в угол зверя, который знает, что ему не убежать.

— Они думают, что я боюсь рассказать про ужасы Миады. Про пытки. Про тюрьмы. Я боюсь этого, да, — его голос сорвался на высокой ноте, и он снова вцепился в одеяло, костяшки побелели от напряжения. — Но не это главное… Есть одна тайна. Тайна моего рождения. О ней нельзя знать никому. Никому! Если Шар вынудит меня сказать её… если она раскроется… — Он затряс головой, словно отгоняя саму мысль, губы сжались в белую нить. Больше он не мог говорить.

Он замолчал, снова уйдя в себя, и комната погрузилась в тишину.

Впервые за долгое время я не знал, что сказать. Никакая шутка не пронзила бы этот мрак. Никакое пустое утешение не было уместно. Я просто сидел рядом, дышал с ним одним воздухом, разделяя тяжесть его молчаливого кошмара. Его свобода, его жизнь, его сущность висели на волоске. И этот волосок был не чьей-то милостью, а его собственной, сокровенной тайной, способной всё разрушить.

Тишина стала невыносимой, разряжаемой лишь прерывистым, неровным дыханием Карста. Я смотрел на его согнутую спину, на пальцы, всё ещё впившиеся в ткань, и чувствовал полное, абсолютное бессилие. Что можно сказать темному эльфу, которого ведут к его самому страшному кошмару на цепях долга и приказа?

— Карст… — начал я, и мой голос прозвучал тихо, неуверенно, сдавленно. — Скажи, чем я могу помочь? Я сейчас… я вроде как гость, а не пленник. Может, я могу о чём-то попросить Арона? Или магов? Объяснить им, что нельзя принуждать к… к чему-то слишком личному?

Он медленно поднял на меня взгляд. Паники в его глазах уже не было. Там была лишь глубокая, бездонная усталость и странная, пугающая покорность — как у эльфа, уже увидевшего края своей могилы. Уголки его губ дрогнули, сложившись в слабую, кривую, невероятно горькую улыбку. Она тронула меня сильнее, чем любые рыдания.

— Ты уже помог, Терас, — его голос был тихим, но на удивление чётким. — Ты пришёл. Ты здесь. Для меня это… это уже больше, чем я мог ожидать. После всего, что было. — Он глубоко, со свистом вдохнул, с видимым усилием выпрямляя плечи. — Твоё присутствие — уже помощь. Напоминание о том, что не всё ещё потеряно. Что не все здесь видят во мне только врага.

Он помолчал, глядя в окно, где буйствовало солнце, такое яркое и чуждое его внутренней тьме.

— А пока… я и сам не знаю, что будет лучше. Любое слово, любое действие может всё только усугубить. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде на миг мелькнула тень прежней, железной выдержки стражника. — Я буду ждать собрания. И приму всё, что решит совет. Другого выхода у меня нет.

Потом его взгляд смягчился.

— Но я рад… искренне рад, что ты тоже будешь там, — он произнес это с такой хрупкой, обнаженной надеждой, что у меня в горле встал тугой, болезненный ком. — Знать, что в зале будет хоть один человек, который не смотрит на меня как на монстра… это придаёт сил. Спасибо, что пришёл.

В его словах не было ни надрыва, ни жалобы. Только принятие и тихая, безмолвная благодарность. Я понял. Никакие мои действия сейчас не изменят ход событий. Единственное, что я мог сделать — это быть рядом. Быть тем якорем, который не даст ему полностью разбиться о скалы его собственного страха.

— Я буду там, — пообещал я, и мой голос наконец обрёл твёрдость. — И что бы ни случилось, ты не останешься один.

Он кивнул, и на мгновение его горькая улыбка стала чуть менее напряжённой, чуть более живой. Мы сидели в молчании ещё несколько минут — неловком, тяжелом, но уже не таком беспросветном. Мы были двумя островками в чужом, неумолимом и непредсказуемом море, и этого простого осознания присутствия друг друга, этой хрупкой связи, было достаточно.

Пока что было достаточно.

Затем я ушёл. Вернулся в свою комнату. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в золото и багрянец. Тишина здесь была иной — наполненной ожиданием. Я ждал Миру и Кариона. Надеялся, что они заглянут перед отъездом. Мне нужно было их видеть. Мне нужно было знать, что в этом новом, странном мире у меня всё ещё есть своё место.

Глава 43

Неизвестность

* * *

Мира

Мой взгляд скользил по знакомым очертаниям спальни, выхватывая из предрассветного полумрака каждую деталь, к которой прикоснулась наша с Карионом жизнь. Мягкий свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, ложился на спинку кровати, где мы занимались любовью, на разбросанные по туалетному столику флаконы с эссенциями, на книгу, оставленную раскрытой на стуле… Здесь пахло нами — смесью ночной прохлады, магии, его кожи и ароматических масел. Уголки губ сами собой дрогнули в