Дубликат - Леонид Жилеев

я их вчера с этой японкой Мику так испугался? Конечно! Мику же с Женей живёт, теперь расскажет Жене, как я вчера на крыльце библиотеки топтался, что Женя обо мне подумает? Может, уже рассказала. Стыдно. А мне сегодня обходной подписывать. Может, Шурика попросить сразу два обходных подать? А Женя спросит: „Что, стыдно ему после автобуса на глаза показываться?“ И что Шурик ответит? Нет, нехорошо Шурика подставлять. Пойду сам. Если Женя спросит про вчерашний вечер, скажу, что извиниться хотел; если не спросит, то сам извинюсь — может, она лучше ко мне относиться будет». Электроник улыбнулся, вспоминая тяжесть Жениной головы у себя на плече и запах её волос.

Зазвенел будильник, и тут же со стороны площади зазвучал сигнал горна. Электроник взглянул на Шурика, укрывшегося с головой одеялом, и задумался, будить или нет. Поколебался пару минут и решил всё-таки разбудить. Сегодня же первый день смены, после завтрака будет первая линейка, важные объявления и прочее. Не стоит пропускать.

А Шурику снился странный сон. Снилось, что он где-то в пустыне на полигоне. Жёлто-бурый песок, серо-жёлтые редкие кустики, какое-то белёсое небо и неожиданно холодный и резкий, продувающий насквозь пальто, свитер, тело под пальто и свитером и летящий дальше ветер. Шурик в компании нескольких военных стоит под навесом и смотрит на север, в сторону цепочки холмов, ограничивающих расстояние до горизонта парой километров. Что-то дымится на земле между холмами и наблюдателями. За спиной заводится мотор «уазика», кто-то негромко переговаривается. Место известно: полигон Иткуль. «Собачье озеро, — переводит мысленно во сне Шурик, — двойной обман. Ни собак, ни озера» — озеро высохло ещё лет пятьсот назад, а собакам здесь взяться неоткуда.

— Сейчас наша очередь, — обращается к Шурику единственный, кроме него самого, гражданский в этой компании. — Вы готовы, Александр Александрович?

— … - Шурик только утвердительно кивает.

И, словно повинуясь этому кивку, откуда-то из-за спины, со стороны тарахтящего мотором «уазика», в пустыню, в сторону холмов, выходит Сыроежкин. Несмотря на ледяной ветер, он в обычной пионерской форме. За спиной у Сыроежкина висит, как рюкзак на лямках, большой ящик, обтянутый зелёной тканью. «Откуда здесь, наверху, миксы?» — думает Шурик и просыпается.

— Доброе утро.

— Доброе. — Шурик огляделся вокруг, нашарил на стуле очки и огляделся ещё раз.

Небольшой домик: комната на две кровати и прихожая, отделённая от спальной зоны двумя шкафами. На кровати напротив сидит Сыроежкин и пытается сидя заправить в шорты рубашку. «Что за странный сон, — подумал Шурик. — Там всё выглядело так, будто и те люди, и то место мне давно знакомы. Может, сон о будущем? Теоретически какая-то информация из будущего может просачиваться в наше время. А Сергей был в пионерской форме, потому что я ещё не представляю, каким он будет. И что за странное слово — „микс“?»

* * *

Женя проснулась от голоса Мику.

— Женечка, ты слышишь, слышишь? Горн. Настоящий, а не запись! Вчера ко мне подошёл один мальчик и попросил послушать его, как он играет. Ну вот… А потом мы пошли к Ольге Дмитриевне, и, в общем, у нас теперь в лагере есть свой горнист. Лучше бы он, конечно, играл на трубе или на саксофоне, мы тогда смогли бы с ним что-нибудь…

Женя только вздохнула. Силы рычать и ругаться на соседку закончились ещё вчера. Правда, и не хотелось ни рычать, ни ругаться на безобидного руководителя музыкального кружка. Хотелось убежать. «Надеюсь, она не станет записываться в библиотеку?»

— …А здесь играет только Алиса, я видела у неё гитару. И ещё в кружке в журнале выдачи записано, что одна гитара на руках у физрука. Как ты думаешь, Женечка, может, физрук тоже играет? Он славный дядька, было бы здорово, если бы он играл…

«Я завидую Мику. Вчера только мельком познакомилась с человеком и уже знает, что тот славный дядька. А тут… Вот тот, Сыроежкин его фамилия, — он какой? Он ведь действительно, наверное, просто не хотел меня будить. Эх, а он придёт, а я буду стесняться, и мне будет стыдно того, что я стесняюсь, и я опять начну на него орать. Хоть бы помог кто. Подвёл бы его ко мне и сказал: „Женя, познакомься, это… Сергей“. Тогда я бы, может, так не стеснялась».

— …А ещё этот, Сыроежкин Серёжа. Он ведь тоже играть умеет, на ксилофоне. У меня в кружке даже ксилофон есть, но Серёжа отказался почему-то, даже показалось, что убежал от меня. Неужели я такая страшная?..

«А мне вот убежать некуда. Вот должна была Саша со мной жить, а Мику — с Леной, но Лена, наверное, в автобусе ещё с Сашей договорилась, и они с Мику поменялись. А я согласилась — я ещё не знала, что меня ждёт».

— Мику, я умываться.

— …Женечка, подожди, я тоже ещё не умывалась. А тут двое октябрят подходили, спрашивали про кружок, но я совсем не знаю, как с маленькими обходиться. Может быть, у тебя в библиотеке есть какие-нибудь методички? Я бы записалась…

«Господи! Нет!»

* * *

В столовой Электроник не решился подсесть к Жене, которая так и позавтракала в одиночестве. Мику убежала за стол к Лене, Алисе и Саше. Ульяна с Семёном и Ольгой сидели за столом для персонала; пионеры из средних и младших отрядов пока, в начале смены, не смешивались со старшими и между собой и завтракали, рассаживаясь за столами по домикам.

— И вот так каждый цикл, — грустно сказала Ольга, глядя в зал, — а потом они знакомятся, и компании начинают перемешиваться, а потом разъезжаются. Хоть вы-то меня, надеюсь, поймёте.

— Ты на этот раз осталась монитором, Оль?

— Это временно, Семён. К линейке пройдёт. А пока нас никто не слышит, у меня получается. Надо кого-то в домик к Алисе подселять, Ульяна уже вряд ли назад вернётся.

— А давайте Максима подселим, — хихикнула Ульяна. — Нет, на самом деле, из всего среднего отряда его первого можно в старший переводить. Одна эта его идея с горном чего стоит.

— Смешно, Ульяна. И про Максима ты правильно говоришь. Но не могу же я мальчика к девочке селить. В общем, вы подумайте. И я подумаю. И даже ментор, который сейчас проснётся, тоже подумает.

Ольга кивнула сама себе, и словно бы прозрачное забрало от этого движения опустилось на её лицо. Вроде бы вот она, ничего не изменилось, а какие-то черты перестали различаться, где-то блик на забрале мешает детали разглядеть, а где-то — царапины на прозрачном пластике. И не видно ни тонкой игры