Блич: Целитель - Xiaochun Bai

дело, — произнёс он, глядя куда-то в пространство перед собой. — В пустоте. Между мыслью и движением. Ты слишком много думаешь, прежде чем сделать. «А если вылезет маска? А если случится срыв? А если не получится?» Пока думаешь — противник уже сделал. Нужно, чтобы тело решало само. А для этого нужно довести его до состояния, когда думать уже нет сил. Остаётся только действовать. Инстинктом. Даже если этот инстинкт кривой, он всё равно твой.

Он замолчал, дав Масато отдышаться. Физическая усталость была колоссальной, но странным образом, в этой усталости, внутренний гул, постоянный спутник, отступил, стал тише. Тело, доведённое до предела простой физической работой, перестало «бояться резких решений». Оно просто существовало.

Через день с ним заговорил Оторибаши Роджуро. Тот сидел на своём обычном месте с гитарой, но не играл. Он просто сидел и дышал. Масато, проходя мимо, задержался на секунду, наблюдая за его ровными, глубокими вдохами и выдохами.

— Садись, — тихо сказал Роджуро, не открывая глаз.

Масато сел на ящик напротив.

— Дыши, — скомандовал Роджуро. — Не как на тренировке. Не для концентрации. Просто дыши. И слушай.

Масато попытался. Первые минуты были мучительными — он ловил себя на том, что пытается контролировать глубину вдоха, его ритм. Потом усталость и монотонность взяли своё. Он просто начал дышать. И слушать. Сначала только своё дыхание и далёкий шум города. Затем он начал различать другие звуки: тихое потрескивание дров в печурке, скрип железа на ветру снаружи, ровное, едва слышное гудение самого Роджуро — не звук, а вибрация его реяцу.

— Слышишь ритм? — спросил Роджуро. — У всего есть ритм. У дыхания. У сердцебиения. У реяцу. И у того, что внутри тебя. Оно не хаотично. Оно просто идёт в своём, чужом темпе. Ты пытаешься его заглушить, перебить своим. Не надо. Попробуй подстроиться. Вдох — твой. Выдох… позволь ему быть чуть длиннее. Чуть грубее. Не подавляй. Встрой. Как вторую партию в музыке.

Масато попробовал. На выдохе он мысленно «приоткрыл» ту самую внутреннюю дверь не настежь, а на щель. И вместо того чтобы вырваться наружу искажённой волной, гул изнутри просто… вышел вместе с выдохом. Не как атака. Как часть процесса. Давление в груди чуть ослабло. Он не пытался подавить маску. Он просто позволил её ритму существовать параллельно своему. И в этом странном, дисгармоничном дуэте была своя, неуклюжая стабильность.

Лав подходил к делу с другой стороны. Однажды, когда Масато, сидя у костра, пытался, следуя совету Роджуро, уловить и выровнять внутренний ритм, Лав внезапно бросил в огонь пустую консервную банку. Металл упал в угли с громким, резким лязгом и шипением. Масато вздрогнул, концентрация разлетелась в прах.

— Зачем? — не выдержал он, с раздражением глядя на Лава.

Тот, не отрываясь от чистки своих очков, ухмыльнулся.

— А ты зачем так сосредотачиваешься? Ждёшь, когда с потолка упадёт ответ на все вопросы? Жизнь, браток, она любит подкидывать консервные банки в самый неподходящий момент. Если ты каждую такую мелочь будешь воспринимать как конец света — сойдёшь с ума. Расслабься. Контроль — это не когда всё тихо. Контроль — это когда всё орет, грохочет и пахнет горелым, а ты всё равно делаешь то, что нужно.

Он встал, потянулся.

— Ты слишком привык к порядку. К предсказуемости. К «если я сделаю А, случится Б». Здесь так не работает. Здесь в любой момент тебе в голову может прилететь банка. Или что-то похуже… И тебе нужно быть готовым не к конкретной угрозе, а к тому, что твоё красивое равновесие в любой момент может кто-то или что-то испортить. И это нормально. Абсурдно, но нормально.

После этого Лав начал делать это регулярно. То неожиданно громко кашлял рядом, когда Масато медитировал. То спрашивал какой-нибудь дурацкий вопрос невпопад. То включал на полную громкость тот самый потрёпанный телевизор с какой-нибудь идиотской комедией. Он ломал концентрацию специально, нарушал тишину, вносил хаос. И постепенно, через раздражение и злость, Масато начал учиться. Учиться не цепляться за контроль как за спасательный круг. Учиться сохранять внутренний стержень даже когда внешний мир (или Лав) устраивал цирк.

Самой жёсткой была Хиори. Она не учила. Она просто говорила правду. Без попыток смягчить.

Однажды, после особенно изматывающего дня, когда Масато, пытаясь повторить упражнение с ритмом, не справился и у него на несколько секунд проступила маска, вызывая у всех лёгкое напряжение, Хиори подошла к нему, когда он сидел, и села на корточки, опустив голову на руки.

— Устал? — спросила она, её голос был ровным, почти безэмоциональным.

— Да, — признался он.

— И будешь уставать дальше, — констатировала она. — Это не закончится. Не будет такого дня, когда ты проснёшься и скажешь: «Всё, я справился, я контролирую». Не будет. Это навсегда. Как шрам. Иногда будет чесаться. Иногда — ныть. Иногда — кровить. Ты либо с этим живёшь, либо сходишь с ума. Третьего нет.

Она посмотрела на него своими острыми глазами.

— Не жди, что мы будем тебя жалеть или подбадривать. «Ты справишься» — это ложь. Может, справишься. Может, нет. Но мы здесь не для того, чтобы держать тебя за ручку. Мы здесь потому, что иначе будет хуже. И ты здесь по той же причине. Запомни это. И не ной. Нытьё здесь не любят.

Она развернулась и ушла, оставив его с этой голой, беспощадной правдой. И в этой правде не было жестокости. Была честность. Та самая честность, которой не хватало в утешениях Урахары или в молчаливой надежде на чудо. Здесь не обещали. Не требовали героизма. Просто констатировали факт: ты в дерьме. Или учишься в нём плавать, или тонешь. Выбор за тобой. Но мы, те, кто уже немного научился, можем показать, как двигать руками. Не более.

И постепенно, через физическую пустоту Кенсея, через ритм Роджуро, через абсурд Лава и жёсткую правду Хиори, Масато начал понимать. Вайзарды — это не команда в привычном смысле. Не отряд с чёткой иерархией и общей целью. Они даже не «товарищи по несчастью» в сентиментальном значении.

Они были людьми, которые выжили. Рядом. Не вместе против чего-то, а просто рядом. Каждый нёс свой груз, свою боль, свою искажённую природу. И они нашли способ существовать в этом соседстве, не уничтожая друг друга. Не из любви или долга. Из прагматичного понимания, что в одиночку — хуже. Они делились не силой, а опытом выживания. Не требуя взамен лояльности или благодарности. Просто потому что