Блич: Целитель - Xiaochun Bai

из всех привычных миров. Свобода ходячей аномалии, которая должна сама выстроить свои правила, свою этику, своё право на существование. И учителями на этом пути были не капитаны и не мудрецы, а такие же, как он, сломанные и выжившие, собравшиеся в этом холодном, промозглом цеху среди ржавчины и воспоминаний.

Он сделал шаг назад, в тень, под крышу. Дождь продолжал стучать по металлу, отмеряя время. Тёмная полоса кончилась. Полоса, начавшаяся с падения в подвал Урахары в бесформенном коме боли и страха, закончилась здесь, на пороге, с умением призвать и отпустить свою маску как дыхание. Впереди было только одно: долгое, трудное, болезненное обучение тому, как жить с этой свободой. И как не умереть от неё.

«Если я не умру здесь… это уже успех.»

Глава 56. Коллектив

Две недели прошли с той поры, как Масато Шинджи переступил порог заброшенного цеха и остался. Две недели без срывов, без кризисов, без новых открытий о своей природе. Две недели, наполненных не эпичными битвами или глубинными медитациями, а самой обыденной, приземлённой рутиной. И в этой рутине таилась суть его новой, начинающейся жизни— не силы, не трансформации, а адаптации.

Этот этап его жизни не имел ничего общего с образом героя, скрывающегося перед решающей битвой, или с экспериментом, за которым пристально наблюдают учёные. Он был чем-то гораздо более простым и гораздо более сложным одновременно. Масато здесь был человеком, которого оставили — миром шинигами, его прежней жизнью, даже иллюзией о возможном излечении. И впервые за долгое, очень долгое время он не пытался от этого бежать. Он просто… оставался.

Мир живых за стенами цеха жил своей шумной, неспешной жизнью, доносясь до них гулом машин, редкими сиренами, криками детей где-то вдалеке. Внутри же царила своя, замкнутая вселенная со своими ритмами и правилами.

Всё началось без событий. Нарочно. Принципиально. Не было тревожных звоночков о деятельности Айзена, не было катастрофических всплесков его собственной энергии, не было даже серьёзных тренировок. Была только жизнь.

Раннее утро в цеху было самым тихим временем. Свет, бледный и холодный, пробивался сквозь запылённые стеклянные панели в верхней части стен, рисуя на бетонном полу длинные, косые полосы, в которых медленно кружилась пыль. Воздух был прохладным, пахнущим металлом, сыростью и остатками вчерашнего костра. Масато просыпался одним из первых — старый, въевшийся в кости режим дежурного медика. Он вставал с жесткого матраса на импровизированных нарах в своём отгороженном ящиками углу, надевал простые, поношенные, но чистые штаны и футболку (одежды у вайзардов хватало на всех, добытой непонятно где) и шёл к импровизированной кухне.

Кухня — это был отдельный угол, отгороженный листами ржавого железа, с походной газовой плиткой, ведром с водой и набором потрёпанных кастрюль и сковородок. Первым делом он ставил на плитку большой, почерневший от копоти чайник. Звук шипящего газа, затем тихое закипание воды — эти звуки стали для него утренним ритуалом, якорем в новом дне. Пока вода грелась, он методично, автоматическими движениями, до боли напоминавшими подготовку к обходу в Четвёртом отряде, мыл несколько кружек, проверял запасы — чай в жестяной банке, дешёвый растворимый кофе в пакетике, немного сахара.

Он не делал этого по приказу. Никто его не просил. Он просто делал. Потому что так было правильно. Потому что в хаосе этого места хоть какая-то упорядоченность давала ощущение контроля. Пусть и над такими мелочами, как чистая кружка и горячий чай.

К тому времени, как чайник начинал свистеть тонким, пронзительным звуком, в зале начинали шевелиться и другие. Первой обычно появлялась Хиори, злая и сонная, как и все утром. Она, не говоря ни слова, брала свою кружку, которую Масато уже поставил на стол, сыпала в неё пакетик с кофе и ждала, пока он нальёт кипятка. Её благодарностью было отсутствие ворчания. Иногда рядом возникал Роджуро, с вечной, ленивой ухмылкой, брал чай, кивал и уходил курить на развалины у входа. Зато, он всегда получал благодарность от Хачи.

Масато почти не говорил без необходимости. Его ответы сводились к «да», «нет», «готово». Он не лез в разговоры, не задавал лишних вопросов. Он наблюдал. И за ним наблюдали.

Его не избегали. Но и не принимали окончательно. Он был чем-то вроде временного жильца, чьё присутствие терпели, но чей статус ещё не определён. Когда после завтрака Маширо и Кенсей уходили на свои «патрули» — что на деле означало блуждание по окрестностям и проверку, не появились ли незваные гости или источники духовной активности, — они не предлагали ему идти с собой. Когда Роджуро садился в своём углу с гитарой и начинал тихо наигрывать меланхоличные мелодии, Масато не подходил слушать, а оставался на своём месте, занимаясь своими делами. Но и не выгоняли его, если он оказывался рядом.

Его обязанности росли органично. Увидев, что куча мусора у одного из выходов мешает, он взял лопату и отгрёб её в сторону. Заметив, что одна из опор навеса над «спальным» районом треснула и скрипит на ветру, он нашёл среди хлама обрезки трубы и металлические пластины и, пользуясь старыми навыками из Руконгая и базовым пониманием структур, подпер и укрепил её. Он не ждал похвалы. Он просто устранял проблему. Как делал бы в своём отряде.

Однажды днём, когда холодный осенний дождь снова забарабанил по крыше, а внутри было сыро и неуютно, он обнаружил в одном из ящиков старый, потрёпанный, но работающий переносной телевизор с DVD-проигрывателем. Покопавшись, нашёл и коробку с дисками — в основном дешёвыми боевиками и дурацкими комедиями, оставшимися, видимо, от предыдущих «жильцов». Он почистил контакты, подключил телевизор к генератору, и вечером в цеху, впервые за долгое время, зазвучали не только гитара Роджуро или ругань Хиори с кем-нибудь, а плоский, с хрипотцой звук из динамиков. Никто не сказал спасибо. Но в тот вечер все, даже обычно уединявшийся Хачиген, так или иначе оказались в радиусе видимости экрана, молча наблюдая за немыслимыми трюками голливудского героя.

Шинджи Хирако в эти две недели держался особняком. Он не игнорировал Масато, но и не искал с ним контакта. Он появлялся, исчезал, иногда что-то обсуждал с другими вайзардами тихим, серьёзным тоном, совсем не похожим на его обычную насмешливую манеру. Масато часто ловил на себе его взгляд — не оценивающий, не подозрительный, а… наблюдающий. Холодный, аналитический взгляд человека, который ждёт.

Однажды вечером, когда Масато зашивал порванный брезент, которым закрывали