Блич: Целитель - Xiaochun Bai

чему, Кискэ? — перебил его Хирако, не оборачиваясь. Его голос звучал устало. — К катастрофе? Она уже случилась. У тебя на полу. Ты держал её на цепи, а цепь порвалась. Что ты предлагаешь? Собрать новый костыль, ещё более хлипкий, и надеяться, что он продержится дольше? У нас нет на это времени. У него нет на это времени.

Он наконец посмотрел на Урахару, и в его глазах не было привычной насмешки. Была суровая, неприкрытая правда.

— Ты хороший учёный, старина. Ты можешь чинить сломанное. Но он — не сломанный механизм. Он — новый, уродливый, опасный гибрид. И чинить тут нечего. Нужно учить его ходить. А для этого нужны не инструменты, а… инструкция по выживанию. Та, что есть у нас.

Урахара замолчал. Его доводы, логичные, умные, построенные на глубоком знании духовной механики, разбивались о простой, неопровержимый факт, лежащий на полу. Его метод потерпел неудачу. Стабилизатор треснул. И то, что последовало за этим, было хуже любого провала эксперимента. Это была катастрофа, которую едва удалось локализовать. Он не мог этого отрицать.

Масато слушал этот тихий, но жёсткий спор, не вмешиваясь. Его тело всё ещё ныло, но боль была уже привычной, фоновой. Он смотрел на свою правую руку, лежащую на холодном камне. Костяные пластины исчезли, но если присмотреться, вены под кожей светились не голубым, а тусклым, серо-бирюзовым оттенком. Чужим. Постоянным. Это уже никогда не исчезнет. Теперь это было частью его. Навсегда.

Слова Хирако били прямо в эту рану, в это осознание. Они не были утешительными. Они не были обнадёживающими. Они были болезненными, как вскрытие гнойника. Но они были правдой. Правдой, от которой не было спасения в тихом, запертом подвале. Правдой, которую Урахара, со всеми своими знаниями, не смог или не захотел признать до конца.

Масато медленно поднял голову. Он посмотрел на Хирако, затем на Урахару. Его голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым, но абсолютно чётким.

— Я не хочу снова потерять себя.

В этой фразе не было согласия. Не было отказа. Было признание самого страха. Страха не перед болью, не перед смертью, а перед тем, чтобы окончательно исчезнуть, раствориться в том холодном, чужом сознании, которое уже однажды захватило контроль.

Хирако улыбнулся. Широко, открыто, и в этой улыбке не было радости. Было что-то вроде… удовлетворения от того, что собеседник наконец-то понял суть проблемы.

— Отлично. Значит, мы на одной волне. — Он поднялся, отряхивая пыль с колен. — Тогда пойдём. Наше предложение того стоит. Но правила… — он снова посмотрел на Масато, и его улыбка стала немного острее, — они тебе не понравятся. Гарантирую.

_____________***______________

Локация сменилась кардинально. Они покинули разгромленный, но всё же какой-то «домашний» подвал Урахары и оказались в месте, которое никак нельзя было назвать уютным или героическим. Это была заброшенная промзона на самой окраине Каракуры, где-то за кольцом ржавых железнодорожных путей и старых гаражей. Их «штаб-квартира» располагалась в огромном, полуразрушенном цехе бывшего сталелитейного завода. Воздух здесь был другим — не спёртым и пыльным, как в подвале, а холодным, продуваемым сквозняками, несущим запах старого металла, машинного масла, ржавчины и… чего-то ещё. Слабой, едва уловимой духовной «гари», как после мощного, но давнего взрыва.

Внутри царил организованный, но безрадостный хаос. Пространство было огромным, под высоким, закопчённым потолком, где кое-где ещё висели оборванные электропровода и скелеты светильников. Пол был усыпан металлической стружкой, обломками кирпича, пустыми банками и прочим мусором. Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары, ящики с каким-то скарбом, импровизированные тренировочные манекены из покрышек и досок. Посреди зала горел костёр в сложенной из кирпичей печурке, дым от которого уходил в дыру в крыше. Свет давали несколько керосиновых ламп и парочка похищенных уличных фонарей, подключенных к какому-то жужжащему генератору.

Это было место выживших, а не победителей. Каждый обитатель этого мрачного пространства был ходячим предупреждением о том, что ждало Масато.

Саругаки Хиори, маленькая и вечно раздражённая, сидела на ящике у костра, точа на бруске короткий, кривой клинок. Её движения были резкими, злыми. Когда она на секунду подняла голову и её взгляд скользнул по Масато, он почувствовал не враждебность, а… холодное, почти презрительное равнодушие.

Мугурума Кенсей лежал в тени на каком-то матрасе, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, что-то насвистывая. Он выглядел спокойным, почти ленивым. Но когда Масато прошёл мимо, он почувствовал исходящее от него давление — не агрессивное, а просто… тяжёлое, плотное, как атмосфера перед грозой. Давление существа, которое давно смирилось со своей природой и научилось носить её с собой, как панцирь.

Другие вайзарды мелькали в полумраке: кто-то что-то чинил, кто-то молча ел из консервной банки, кто-то просто сидел, уставившись в стену. Никто не выглядел счастливым. Но все выглядели… целыми. Не разорванными изнутри, как он. Не балансирующими на грани. Они просто были. Со своими шрамами, своими странностями, своей тихой, постоянной болью, которая стала частью фона.

Хирако провёл Масато к относительно чистому углу, где стоял единственный целый стол и пара стульев. Он сел, предложив Масато сделать то же самое.

— Инструктаж, — объявил он, доставая из кармана пачку смятых сигарет, одну из которых сунул в рот, не зажигая. — Кратко, потому что теория здесь ничего не стоит. Только практика. И первое, что ты должен забыть — всё, что тебе говорили до этого.

Он посмотрел на Масато поверх мятой сигареты.

— Маска — не враг. Это первое. — Он сделал паузу, дав словам улечься. — И не союзник. Это второе. Маска… это ты. Ты, когда тебе не лгут. Когда с тебя содрали все эти красивые обёртки про долг, честь, исцеление, контроль. Осталась голая, неприятная, жадная до жизни суть. Которая хочет есть, драться и выживать. Любой ценой.

Он вынул сигарету изо рта, покрутил её в пальцах.

— Ты пытался подавлять. Строить барьеры. Искать исцеление. Здесь всё наоборот. Контроль — это не стена. Контроль — это диалог. Ты не запираешь зверя в клетку. Ты учишься с ним разговаривать. Договариваться. Потому что он — часть тебя. Самая прочная часть. А исцеление… — он хмыкнул, — исцеления нет. Есть принятие ущерба. Ты никогда не станешь прежним. Но ты можешь стать… функциональным. Как мы.

Он указал сигаретой на зал.

— Видишь их? Хиори злится, потому что её злость — это её способ держать свою сущность в узде. Кенсей спокоен, потому что его спокойствие — это его броня. У каждого свой метод. Общее одно: они