Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Он закрыл глаза. Внутренний мир теперь не был ни залом, ни пустыней. Он был чем-то вроде туманного пространства, где границы между «им» и «не-им» были размыты. Он не стал искать того искажённого отражения. Он просто… обратился внутрь. Не с требованием. С разрешением. Смысл был не в словах, а в намерении: «Можно. Проявись. Но оставайся на месте.»

Сначала ничего. Лишь привычный, низкий гул где-то в глубине, который теперь не был ни врагом, ни союзником — просто фоном. Затем, по мере того как его намерение крепло, гул начал менять характер. Он стал не громче, а… чётче. Сфокусированным. Масато почувствовал знакомое давление изнутри, холодное, чуждое, но уже не враждебное. Оно стремилось наружу, к поверхности.

Он не стал этому сопротивляться. Он не попытался направить его, как раньше пытался направлять реяцу для Кидо. Он просто… приоткрыл дверь. Не широко. На щель.

И она пришла.

Не взрывом, не болью. Медленно, как поднимающаяся вода. Сначала по левой стороне его лица, вдоль шрама, кожа снова стала плотной, холодной, приобрела тот же перламутрово-костяной оттенок. Но на этот раз процесс не остановился на полоске. Кость поползла выше, к виску, ниже — к уголку рта, но не образуя полноценного клюва. Она создала тонкую, изящную, почти ажурную структуру, похожую на половину сложной маски-накладки. Она была неполной, живой — её края слегка пульсировали, подстраиваясь под контуры его лица.

Давление возросло, но оно не рвало пространство вокруг. Оно просто стало плотнее, тяжелее, как атмосфера перед ливнем. Воздух в цеху затрепетал, замерцал, но стены не затрещали, стекла не лопнули. И самое поразительное — там, глубоко внутри, в самом сердце его духовной системы, где должно было тлеть пламя Хоко, не возникло ни вспышки, ни искажения. Голубое пламя… просто было. Тихим, слабым, но незамутнённым. Оно не смешивалось с серо-бирюзовым свечением маски. Оно существовало параллельно. Как два разных источника света в одной комнате.

Масато стоял в центре круга с закрытыми глазами, его лицо наполовину скрывала тонкая, пульсирующая костяная маска, от которой исходило сдержанное, но ощутимое давление. Он не потерял себя. Его мысли были ясны, хотя и отягощены невероятным усилием удержания этого хрупкого равновесия. Он не чувствовал гнева, ярости, желания разрушать. Он чувствовал… напряжение. Невероятное, выматывающее напряжение, как если бы он держал на вытянутых руках огромный, хрупкий шар, который в любой момент мог лопнуть.

Это длилось недолго. Может, десять секунд. Может, пятнадцать. Каждая секунда давалась с возрастающей трудностью. Он чувствовал, как маска «дышит», как она хочет расти дальше, обрести полноту, выпустить когти, проявить крылья. Но он удерживал её в этих рамках. Не силой подавления. Простой, железной волей: «Нет. Так. Не дальше.»

И маска подчинилась.

Он медленно, с чувством, будто отрывает от кожи кусок самого себя, начал «закрывать дверь». Мысленно направляя намерение не на борьбу, а на… отзыв. Разрешения. «Достаточно. Уходи.»

Маска не исчезла мгновенно. Она начала медленно таять, как лёд под тёплым дыханием. Костяная структура становилась тоньше, прозрачнее, пока не превратилась в тот самый перламутровый шрам, а затем и он поблёк, оставив после себя лишь бледную полосу и ощущение глубокого, леденящего онемения.

Масато открыл глаза.

Мир на миг поплыл перед ним. Ноги, только что твёрдо стоявшие на полу, подкосились. Он тяжело опустился на одно колено, упёршись ладонью в холодный бетон, чтобы не упасть плашмя. Из носа горячей струйкой хлынула кровь, капли ало-черные упали на серую пыль пола. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. В ушах зазвенело. В глазах потемнело. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и выжали досуха, но не физически, а духовно. Каждая клеточка его существа кричала об истощении.

Он стоял на колене, головой вниз, слушая, как его собственное дыхание хрипит в тишине зала, и чувствуя, как кровь капает с подбородка. Он сделал это. Впервые. Осознанно. Маска появилась по его воле и ушла по его приказу. Пустой не доминировал. Он сам не потерял себя. Тело не сломалось. Цена была высока, но результат… результат был.

Шаги приблизились. Он поднял взгляд, сквозь пелену в глазах увидев тёмные сандалии Хирако, остановившиеся перед ним.

Ожидания похвалы, ободрения, даже простого «молодец» не было. Хирако смотрел на него сверху вниз, его лицо было серьёзным, оценивающим. Он выдержал паузу, дав Масато немного отдышаться, затем произнёс тихо, но так, чтобы слышали все в зале:

— Ты наконец-то сделал шаг к контролю маски. Первый настоящий. Не в сторону от себя. В себя. — Он помолчал. — Но запомни. И запомни крепко. Каждый следующий шаг будет больнее. Сегодня — кровь из носа и дрожь. Завтра… может, сломаешь что-нибудь внутри. Или снаружи. Или сорвёшься, и тогда мы тебя остановим. Такова цена диалога. Ты больше не строишь стену, за которой можно спрятаться. Ты стоишь на канате. Над пропастью. И с каждым разом канат будет тоньше, а пропасть — глубже. Ты всё ещё хочешь идти этим путём?

Масато, всё ещё не в силах говорить, лишь кивнул, чувствуя, как капли пота смешиваются с кровью на его подбородке. Да, он хотел. Потому что альтернатива — быть остановленным, как опасное животное, или быть уничтоженным, как чудовище, — была хуже любой боли. Хуже любого падения с этого каната. По крайней мере, здесь, на канате, он ещё был собой. Даже если этим «собой» теперь было существо, способное вызвать маску по собственному желанию и удержать её в узде ценой собственной крови.

Прошло несколько дней после той изматывающей тренировки. Тело Масато постепенно приходило в себя — мучительная дрожь утихла, кровотечение из носа больше не повторялось, но глубокая, костная усталость осталась. Она была теперь постоянным спутником, как и тот тонкий, едва заметный шрам на щеке, ставший полоской, который иногда, при определённом освещении, всё ещё отсвечивал тусклым перламутром. Он привыкал к ритму жизни в цеху: к грубой, но сытной еде, к постоянному гулу генератора, к сквознякам, гулявшим под высокими сводами, к молчаливому, но внимательному присутствию других вайзардов.

Однажды вечером, когда Масато сидел у потухающего костра, пытаясь сосредоточиться на простом упражнении — удержании внутреннего равновесия без вызова маски, — в дальнем конце зала, откуда вела дверь на разрушенную заводскую территорию, появилась знакомая фигура.

Урахара Киске стоял в проёме, освещённый косыми лучами заходящего солнца, пробивавшимися сквозь разбитые окна. На нём не было его