Блич: Целитель - Xiaochun Bai

И именно поэтому здесь, в этом холодном цеху, среди ржавчины и призраков прошлого, было то, чего не было ни в Готее с его дисциплиной, ни в подвале Урахары с его опекающей заботой. Здесь не требовали стать кем-то. Здесь не обещали светлого будущего.

Здесь просто оставались. Давая понять, что пока ты сам не сдашься, пока ты борешься, пусть и неумело, пусть и с кровью из носа и дрожью в коленях — у тебя есть место у этого костра. И есть люди, которые, не поворачиваясь, прикроют твою спину от летящей в твою голову банки или слабого пустого. Не из героизма. Из того же прагматичного расчёта: сегодня — твоя, завтра — моя. Так проще выжить. Всем.

Прошли ещё недели. Холодный осенний воздух окончательно сменился почти зимним, хотя зимы ещё не было, пронизывающим до костей. В цеху стало ещё холоднее, несмотря на постоянно тлеющий костёр и приспособленные где-то обогреватели, которые гудели и потрескивали, отвоевывая у сквозняков небольшие островки тепла. Пыль, поднятая ногами, теперь смешивалась с мелкой золой от костра, оседая на всех поверхностях серым, бархатистым слоем. Масато научился различать новые запахи: запах мокрой шерсти, когда кто-то возвращался с улицы под дождём или снегом; запах дешёвого бензина от генератора; и всё тот же, сладковато-гнилостный привкус, который теперь витал не только вокруг него, но и едва уловимо — вокруг других вайзардов, когда они были особенно напряжены или уставшими.

Тренировки, если их можно было так назвать, сместили акцент. Теперь речь шла не о том, чтобы «вызвать маску» или «контролировать её». Это этап считался пройденным, пусть и на самом базовом уровне. Новая цель была более тонкой и куда более сложной: научиться не паниковать, когда она уже есть.

Это было нечто в корне отличное от всех предыдущих попыток. Раньше сам факт проявления маски был сигналом тревоги, знаком надвигающейся катастрофы, которая требовала немедленного подавления или привела к потере контроля. Теперь же Хирако и другие начали создавать ситуации, где маска была не побочным эффектом, а… рабочим инструментом. Которым нужно было пользоваться. Сохраняя при этом голову.

Первые попытки проводились в относительной изоляции — Масато сидел в своём углу, пытаясь удержать маску на лице, просто глядя на стену. Но этого оказалось недостаточно. Маска в тишине и пустоте вела себя сносно, её присутствие было почти нейтральным. Но стоило появиться внешнему раздражителю…

Поэтому тренировки перенесли в центр зала, в самое «оживлённое» место. Не в смысле опасности, а в смысле присутствия жизни. Теперь Масато садился на старый автомобильный аккумулятор, служивший табуреткой, прямо рядом с костром, вокруг которого обычно кипела какая-то деятельность. Хиори могла точить свой клинок с раздражающе резким скрежетом. Лав — громко спорить о чём-то с Роджуро, который в ответ тихо наигрывал на гитаре что-то диссонирующее. Маширо и Хачиген могли рядом отрабатывать какие-то тихие, не сложные жесты бакудо, от которых воздух едва заметно дрожал. А Хирако просто стоял рядом, покуривая и наблюдая, его взгляд, обычно насмешливый, становился острым и невероятно внимательным.

Задача была проста на словах, но невыносимо сложна на деле: вызвать маску. И удерживать её. Не для чего-то. Просто удерживать. Дышать. Существовать. При этом оставаясь собой. И не реагировать на внешние раздражители.

Первые попытки были катастрофой. Как только костяная структура начинала проступать на его лице, а холодное, чуждое давление заполняло грудину, паника, старая, въевшаяся в подкорку, накрывала с головой. Сердце начинало колотиться, дыхание сбивалось, и маска, уловив этот всплеск страха, тут же пыталась «углубиться», прорасти дальше, стать плотнее. Его собственное реяцу в ответ инстинктивно пыталось её подавить. Возникала внутренняя борьба, которая через несколько секунд заканчивалась либо болезненным срывом, либо тем, что маску приходилось «сбивать» вмешательством извне.

Но он продолжал. День за днём. Снова и снова.

Он учился дышать в маске. Это было первое и самое важное. Дыхание — основа всего. Хирако, стоя рядом, иногда просто говорил: «Вдох. Выдох. Медленнее. Не ты дышишь. Дышит тело. Ты просто наблюдаешь». Масато пытался. Он чувствовал, как холодный воздух, втягиваемый через нос, проходит мимо костяной пластины, прилегающей к щеке, и этот контакт вызывал приступ омерзения. Он заставлял себя не обращать внимания. Вдох. Выдох. Просто механический процесс.

Он учился двигаться экономно. Первые разы, когда маска была на лице, он сидел, скованный как статуя, боясь пошевелиться, чтобы не «разбудить» её ещё сильнее. Потом Хирако заставил его делать простые действия: взять кружку, поднести её к губам, поставить обратно. Движения были деревянными, неуклюжими, но он их делал. И маска… не реагировала. Она была просто ещё одним органом чувств, пусть и чужим. Постепенно движения становились плавнее. Не такими, как раньше, но приемлемыми.

Самым трудным было не давать Пустому «повышать тон». Потому что оно было не пассивным. Оно реагировало. На резкий звук, на внезапное движение, на всплеск чужого реяцу. И его реакция была простой и примитивной: агрессия, желание ответить, «повысить тон» в ответ, выпустить больше своей чужеродной энергии. Масато учился гасить эти импульсы. Не подавлением, а… перенаправлением. Как опытный всадник гасит первый рывок вздыбленной лошади не грубой силой, а мягким, но твёрдым смещением центра тяжести и успокаивающим голосом. Он мысленно «сглаживал» эти всплески, признавая их: «Да, я вижу. Но сейчас не надо. Потом. Не сейчас.»

Результаты пришли не сразу и были скромными.

Пять секунд. Это был первый стабильный результат. Пять секунд, в течение которых маска была на лице, он дышал ровно, тело было относительно расслаблено, а внутренний гул оставался на фоновом, управляемом уровне. Пять секунд без паники. Это было ничто в масштабах боя, но всё в масштабах его личной войны.

Затем семь. Восемь. С каждой дополнительной секундой напряжение нарастало в геометрической прогрессии. Это было похоже на удержание всё более тяжёлого веса на вытянутых руках. Мышцы души начинали дрожать, концентрация рассыпалась, и на девятой, десятой секунде обычно случался срыв — маска пыталась «рвануть», а ему приходилось с усилием её «гасить», что отзывалось головной болью и носовым кровотечением.

Десять секунд стал твёрдым, непреодолимым пределом. Пределом, за которым начинались «последствия» — не срыв, но состояние глубокого, выматывающего истощения, после которого он мог только сидеть и тупо смотреть в стену, не в силах даже мысли собрать.

Но был и другой, куда более важный результат. Постепенно, с каждым днём, момент снятия маски переставал быть следствием