Степные ястребы - Джек из тени

Её голос креп, наполняясь металлом.

— Вы говорите, я символ войны? Да! Я и есть война! Я, это каждый ваш сожжённый дом! Я, это каждая слеза ваших матерей! Я, это крик ваших детей, которых рвут на части твари тёмных! Я ваша боль, ваша ярость и ваша месть! И я не стыжусь этого, горжусь этим!

Она ударила себя кулаком в грудь, и звук получился глухим, как удар в барабан.

— Вы хотите жену, которая будет варить похлёбку? Я сварила для тёмных такую похлёбку из стали и огня, что они до сих пор икают! Вы хотите жену, которая родит сыновей? Каждый спасённый мной воин, каждый освобождённый из плена ребёнок — мои сыновья и дочери! Вы хотите жену, которая будет хранить очаг? Я отвоевала для вас самый главный очаг, Каменный Круг, пока вы грели свои задницы у костров!

Она сделала ещё один шаг, и теперь стояла прямо перед Громом, который инстинктивно вжал голову в плечи.

— Вы рассуждаете о моём праве. О праве быть женой вождя. Но кто вы такие, чтобы судить о моём праве⁈ Вы, которые прятались за чужими спинами? Право не дают. Право берут, силой!

И тут она сделала то, чего я, признаться, не ожидал. Резким движением она сорвала со своей руки тяжёлую кожаную перчатку с металлической накладкой и с силой бросила её на землю, прямо к ногам Грома. Перчатка, шлёпнувшись в грязь, заставила всех вздрогнуть.

— Я, Урсула, дочь клана Кровавого Клыка, по праву крови и стали, требую признать моё право стать женой Объединяющего Вождя! — её голос звенел, как натянутая тетива. — И я вызываю на поединок чести любого, кто считает, что я этого недостойна! Любого! Вождя, воина, мужчину или женщину! Выходите! Или заткнитесь навсегда!

Наступила мёртвая тишина, было слышно только, как трещит костёр и как капли дождя барабанят по кожаным навесам. Все смотрели на перчатку, лежащую в грязи. Это был вызов, брошенный не просто Грому. Это был вызов всей старой системе, всем их традициям и устоям. Она перевела спор из плоскости политики в ту единственную плоскость, которую орки понимали и уважали безоговорочно, в плоскость силы.

Я смотрел на неё и пытался понять её мотивы. Это была не просто вспышка ярости, только холодный, выверенный расчёт. Она понимала, что в словесной дуэли она проиграет этим старым интриганам. И выбрала поле боя, на котором ей не было равных. Она защищала своё право, утверждала его единственным доступным ей способом. И одновременно она снова давала мне выход. Теперь решение должен был принять не я. Решение должен был принять поединок. Она снимала с меня ответственность, принимая весь удар на себя. Была готова умереть, чтобы расчистить мне дорогу. И в этот момент я понял, что скрывалось за её вчерашним вопросом и её безумным танцем. Это была не просто страсть или желание. Это была преданность, абсолютная, фанатичная, доходящая до самопожертвования. И это было куда страшнее и куда ценнее обычной любви.

Вызов, брошенный Урсулой, повис в холодном, влажном воздухе, как топор палача. Никто не решался поднять перчатку. Вожди переглядывались, не зная, как реагировать. Гром, побагровев от ярости и унижения, смотрел на перчатку, лежащую у его ног, как на ядовитую змею. Он, старый интриган, понимал, что проиграл. Он не мог сам принять вызов, старик уже давно был вождём, а не бойцом, и Урсула размазала бы его по площади за полминуты. Но и оставить вызов без ответа означало потерять лицо, признать своё поражение.

Он нашёл выход. Кивнул троим воинам, стоявшим за его спиной. Это были чемпионы, лучшие бойцы трёх союзных ему кланов. Принять вызов должны были они. Формально, это было по правилам, любой мог выступить против неё. Но, по сути, это была подлость, вместо одного честного поединка, ей предстояло выдержать три. Три боя подряд, против свежих, полных сил противников. Это была не дуэль, это было испытание на выносливость. Её просто хотели измотать, взять измором.

Первым шагнул вперёд тот самый Кабан, вождь Кривого Рога, который вчера приходил ко мне в шатёр. Вернее, не он сам, а его чемпион, огромный, двухметровый орк, чьи руки были толще моих ног. Его звали Борр, и он был известен своей чудовищной силой. Вместо меча или топора он нёс на плече гигантский боевой молот с головой размером с небольшой котёл. Он подошёл, молча поднял перчатку Урсулы, бросил её обратно своей хозяйке и, развернувшись, пошёл в центр круга, который орки уже расчищали, создавая импровизированную арену.

Урсула поймала перчатку, не сказав ни слова. Просто натянула её обратно на руку, проверила крепления своего доспеха и взяла в каждую руку по своему верному топору. Она выглядела уставшей, я видел тёмные круги у неё под глазами, видел, как напряжены мышцы на её шее. Последние дни вымотали её и физически, и морально. А теперь ей предстоял бой, в котором права на ошибку не было.

Они сошлись в центре круга. Борр выглядел как гора, Урсула рядом с ним казалась почти хрупкой. Он не стал ждать, с диким криком он обрушил свой молот сверху, целясь размозжить ей череп. Удар был таким мощным, что я почувствовал, как дрогнула земля. Но там, где только что стояла Урсула, была пустота. Она не отпрыгнула, скользнула в сторону, как тень, и в тот момент, когда молот с грохотом врезался в землю, выбив фонтан грязи, её левый топор чиркнул по бедру гиганта. Это был глубокий, хоть и скользящий удар, он сделал своё дело. Борр взревел от боли и ярости, его нога подкосилась.

Орк попытался развернуться, но был слишком медлителен. Урсула уже была с другой стороны. Она не пыталась пробить его броню, танцевала вокруг него, нанося быстрые, короткие удары по незащищённым местам: подколенные сухожилия, локти, шея. Она превратила этот бой в корриду, где была ловким матадором, а он разъярённым, неповоротливым быком. Каждый её удар заставлял его терять равновесие, ярость, кровь.

Борр взревел и снова бросился на неё, на этот раз размахивая молотом по широкой дуге, пытаясь снести всё на своём пути. Урсула пригнулась, пропуская смертоносное железо над головой, и, сократив дистанцию, нанесла два быстрых удара по его рукам. Я услышал хруст ломаемых костей. Молот с грохотом выпал из его ослабевших пальцев. Борр замер, с недоумением глядя на свои неестественно вывернутые руки. А в следующую секунду лезвие топора Урсулы уже прижималось к его горлу.

— Признаёшь поражение? — спросила она тихо, тяжело