Девятый легион: туман мертвых богов - Баграт Мгелия

— Ты поставил чужую жизнь на кон, чтобы не проиграть в своей маленькой игре, — Тиберий остановился. — Ты знал, что Демосфен скорее всего уже переродился, и решил, что Севера не жалко. Что он выдюжит, переварит, отряхнется. А ты останешься в стороне — чистенький трибун со светящимся маслом в обозе.

— И я оказался прав! — Кай выпрямился в седле, пытаясь вернуть себе достоинство. — Марк жив, масло здесь. Легион идет вперед.

— Марк жив, но он больше не первое копье легиона. Он изгой, — Тиберий посмотрел на заколоченную повозку Фабия, колеса которой уныло поскрипывали в серой тишине.

— Но в этом-то нет моей вины! — Воскликнул Кай. — Я пытался ему помочь! И тебе тоже. Я написал приличествующий доклад в Рим, обставил все так, чтобы не было вопросов, и я же после этого виноват остался?!

Тиберий отвернулся и зашагал прочь, к голове колонны, не слушая трибуна. Кай остался сидеть в седле, нервно поправляя дорогую портупею. В этот момент из фургона Фабия донеслось длинное, влажное шипение, словно кто-то внутри пробовал воздух на вкус. Лошадь трибуна испуганно прянула в сторону, и Кай, вцепившись в луку седла, побледнел.

Колонна продолжала вгрызаться в бесконечную серую хмарь. Самым жутким местом легиона оставался арьергард. Там, в кольце угрюмых солдат, двигалась тяжелая грузовая повозка. Её борта, наспех оббитые войлоком, были наглухо заколочены досками так плотно, словно внутри везли разъяренного хищника.

Среди солдат ползли слухи. Говорили, что декурион Фабий болен странной лихорадкой, принесенной из Тумана, и скоро эта напасть может перекинуться на весь легион.

— Вчера префект лагеря заглядывал в отчеты лекарей, — шептал один легионер другому, опасливо оглядываясь на фургон. — Фабий не притронулся к еде с самого выхода. Мясо, хлеб, вино — всё остается нетронутым. Но вода... Клянусь Юпитером, они вливают в него по три амфоры в день. Он пьет так, будто в нем дыра, которую не залить.

— Его вообще кто-нибудь видел живым? — негромко спросил молодой гастат.

— Видел один... — старший легионер понизил голос до шепота. — Кассий из вьючного обоза. Третьего дня, когда повозка дернулась на ухабе, одна доска отошла и он заглянул в щель. Говорит, странно все. Тело лежит, в плащ завернуто, но когда Кассий позвал его, этот «плащ» зашевелился. Он клянется, что видел серое, блестящее пятно, похожее на речной ил. И глаза... Большие, немигающие.

Тиберий, подслушавший этот разговор, почувствовал, как во рту пересохло. Он прибавил шагу и нашел легата впереди, под охраной ликторов.

— Легат, — голос Тиберия прозвучал резко. — Я хотел поговорить о Фабий... Мы не можем игнорировать доклады лекарей. Солдаты напуганы.

Цереал медленно повернул голову. Его глаза лихорадочно блестели.

— Твой «провидец» Север обещал нам чудовище, — он выдавил холодную улыбку. — Он клялся, что Фабий обернется зверем. И что мы видим? Офицер болен. Да, у него жар, да, он пьет воду. Но у него всё еще две руки, две ноги и человеческое лицо. Где твои монстры, Тиберий?

Легат резко дернул поводья.

— Это просто горячка. Север — лжец и паникер. Когда мы достигнем Монс, я прикажу открыть фургон. Я выведу Фабия перед строем, и ты сам увидишь, как твои страхи рассыплются в пыль. Я сам заглядывал туда на рассвете — Фабий спал. Его кожа бледна, но это кожа римлянина.

Тиберий посмотрел назад, на заколоченную повозку, и не нашел что ответить. В этот момент из-под войлока донеслось шипение и медленный скрежет когтей по дереву. Тиберий почувствовал, как в висках запульсировала знакомая тупая боль. Цереал видел «человеческое лицо», потому что боялся увидеть что-то другое. Но за досками фургона уже давно не было человека. Там было что-то, что очень хотело пить.

Визуально Фабий действительно оставался человеком — если не считать того, что его кожа стала серой и приобрела странный, влажный блеск, а глаза перестали моргать.

— С-с-се-е-е-вер… — раздалось из кареты, когда она подпрыгнула на очередном ухабе.

Звук был таким тонким и пронзительным, что лошади в упряжке встали на дыбы, едва не опрокинув экипаж. Охрана, побледнев, начала нещадно стегать коней плетьми. В этом шепоте не было ни боли, ни просьбы. В нем было предвкушение.

К концу четвертого дня Туман окончательно перестал быть просто явлением природы. Он стал вязким, маслянистым и настолько густым, что легионеры на расстоянии вытянутого пилума видели лишь расплывчатые силуэты товарищей. Обычные факелы беспомощно чадили и гасли через минуту — Туману не нравился вкус обычного масла, он выпивал огонь, оставляя после себя лишь запах мокрой золы.

Перемены произошли неожиданно. Из простых клубов он превратился в хищного зверя. Движение дальше становилось опасным и более невозможным.

— Разливай нефть грека! — скомандавал Тиберий. Его приказ подхватили центурионы. — Зажигать жаровни! Живее, псы, или мы передушим друг друга в этой темени!

Когда первый факел, пропитанный черной жижей из бочек Демосфена, вспыхнул, строй невольно качнулся назад. Пламя взвилось вверх ядовито-зеленым, мертвенным сиянием. Огонь ревел с яростью голодного зверя, выбрасывая в воздух густой дым, от которого во рту оставался привкус горелого мяса и старой кожи.

Но этот свет работал. Зеленые лучи, словно раскаленные ножи, прорезали Туман, выжигая в нем каверны чистого пространства. И в этом неестественном сиянии окружающий мир предстал перед Девятым легионом в своем истинном обличье. И затем произошло нечто невообразимое, заставившее дрогнуть строй солдат.

Лес перестал быть лесом. Деревья в зеленом свете казались сотворенными из ороговевшей серой плоти. Кора на них бугрилась узловатыми мускулами и вздувшимися венами, по которым, казалось, пульсировала темная влага. Сучья медленно, с тягучим стоном, изгибались вниз, словно пальцы паралитика, пытающегося нащупать шлемы проходящих под ними людей.

— Не смотри вверх, Луций. Смотри на пятки впереди идущего, — сквозь зубы бросил Север. Он чувствовал, как ворон в сумке зашевелился, впиваясь когтями в его бедро. Боль помогала не сойти с ума, но она была нестерпимой. Его «дар» бесновался как никогда раньше. Бывший примипил быстро понял, что может произойти дальше.

Луций, молодой гастат, чей щит заметно дрожал, сглотнул ком в горле. Его глаза были расширены, в них отражалось ядовитое зарево факелов. Он с ужасом таращился на отсветы пламени, и сбил шаг. Ацер мгновенно среагировал — он жестко боднул Луция в бедро широким лбом, возвращая парня в реальность.