Рассвет русского царства. Книга 9 - Тимофей Грехов

Я посмотрел на него.

— Их больше нет в живых.

Холмский усмехнулся… совсем чуть, одним уголком рта. Словно чего-то подобного он и ожидал. Пронский, сидевший рядом, молча наклонил голову. Он не задавал вопросов, но я видел, что все догадываются, что я рассказал им не всю правду. Каждому в этой комнате было предельно ясно, что я зачистил концы, и всем хватало ума не озвучивать это вслух.

— Гниль Борецких оказалась глубже, чем мы думали, — подытожил я, — даже после того, как их не стало.

— Какие меры собираешься предпринять? — недовольным тоном спросил Бледный. — Чтобы такого более не случилось?

— Я понял тебя, Андрей Фёдорович, — я официально обратился к нему. — Сегодня же весь терем будет простукан и перекопан, чтобы быть уверенными, что других ходов нет. Стражу удвою, а каждому стражнику вменю в обязанность знать в лицо каждого, кто имеет право находиться в доме. Вчера этого не сделали, потому что мы только въехали, и обстановка была суматошной. Больше не повторится.

Я обвёл взглядом всех по очереди. Задержался на Холмском. Потом на Пронском.

— И давайте смотреть правде в глаза… никто из нас не ждал ножа из подклета.

Холмский сложил руки на груди.

— Дом тот занял ты, Дмитрий Григорьевич. Тебе в нём распоряжаться, тебе и ответ держать перед Великой княгиней.

Фраза прозвучала спокойно и снова с каким-то неприятным подтекстом.

Я смотрел на него несколько секунд. Специально не торопился отвечать, чтобы со стороны казалось, что я ищу оправдание.

— Буду держать ответ, Данила Дмитриевич, — сказал я. — Можешь не переживать за это.

Холмский кивнул и слегка усмехнулся. Ещё раз осмотрев членов временной Думы, я спросил.

— А где Шуйский? Мне на днях сообщили, что он снова ушёл в запой, и я просил Ярослава разобраться с этим.

Мой зять отрицательно покачал головой, давая понять, что вывести из запоя этого алкоголика у него не получилось. Была мысль снова сделать то же самое, что и в прошлый, но я передумал. Тем более, что с ним заливает зелёного змия Тверской. И пока брат Марии Борисовны не лез ко мне, я был только рад.

* * *

Вечером я снова поднялся на второй этаж.

Фёдор перехватил меня у двери, кивнул, тут же сказал, что Великая княгиня бодрствует.

Я постучал и, услышав разрешение, вошёл. Служанка сидела в углу, склонившись над рукоделием. Она встала, поклонилась мне, и Мария Борисовна тут же велела ей выйти. Она едва заметно мотнула головой и юркнула за дверь.

Мария Борисовна лежала приподнятая на подушках.

Я придвинул скамью и опустился рядом. Осторожно проверил повязку, померил пульс.

— Как ты? — спросил я.

— Дышать больно, твой ученик отказался давать мне тот горький взвар, от которого боль становилась тупее.

— Всё правильно он сделал. Нельзя его помногу пить.

— Вот он мне то же самое отвечал. И знаешь, что? — Я посмотрел на Марию Борисовну, ожидая продолжения. — Отказался выполнять мой приказ. Сказал, что если ты распорядишься, то он даст, и велел терпеть.

— Не сердись на него, — улыбнулся я. — Федор молодец, он всё правильно сказал.

— Да понимаю я. Просто не привыкла, чтобы мои приказы не исполнялись.

— Ну-у, — протянул я, думая, что сказать, чтобы Федору не попасть пол опалу Великой княгини. — Считай, всё что он говорит, это мои слова, произнесенные им.

— О, как завернул, — слегка улыбнулась она.

Несколько секунд мы помолчали.

— Как прошёл день? — спросила она.

Я откинулся назад, задумавшись, что ей сказать.

— Ездил в детинец. Сказал, то, о чём мы с тобой договаривались. Потом говорили о переписи, о делах дьяков, кому какой квартал отдать под постой. — Я сделал паузу. — Потом ездил на стройку, проверял работу.

— И как стена?

— Строится. Мой сотник гоняет людей справно. К концу недели закончат. — Я усмехнулся. — Знаешь, я вообще-то думал, что ещё дней десять и домой поеду. И всё это шло бы куда легче, не будь ты ранена. Беготни было бы меньше.

Она слабо улыбнулась и ворчащим, я б даже сказал обиженным тоном сказала.

— Ну, уж извини, Дмитрий Григорьевич, в следующий раз я несколько раз подумаю, прежде чем кидаться на арбалетные болты.

— Да я не в укор, ты же знаешь.

— Я знаю, — ответила она. — И вообще, ты помнишь, что вчера ночью ты меня отверг? — она посмотрела на меня. — Скажи, тебе вообще твоя голова не дорога?

— О-о, — произнёс я, и попытался свести всё на шутку. — Смотрю кто-то выздоравливает семиверстными шагами.

— Дурак, — спустя некоторое время сказала Мария Борисовна.

На столике рядом с кроватью стоял кувшин. Я потянулся к нему, налил в две кружки травяного взвара и одну подал ей. Она взяла, отпила и вернула мне кружку.

Потом она посмотрела на меня с тем выражением, каким смотрят, когда долго тянут с вопросом и наконец решаются.

— Нам нужно решать, кого сажать в Новгороде, — произнесла она.

В голове моментально всплыло лицо тестя. Я уже успел прикинуть, что родственная связь сыграет мне на руку в будущем. В Нижнем Новгороде останется младший, а в Великом — старший. Мне нравился такой вариант.

— Князь Бледный отпадает, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — После того, что он устроил на Девичьем поле. Я его в наместники не поставлю. Он не заслуживает моего доверия.

— «Как и все остальные, кто крутится рядом с твоим престолом», — мелькнуло у меня в голове, но вслух я не проронил ни слова.

— У нас остаются двое, — продолжила она, внимательно следя за моей реакцией. — Холмский или Пронский. Твоё мнение?

Я не торопился с ответом, ведь с ними было не всё так просто. Первый порыв был сказать, что Пронский тоже сидел за одним столом с Углицким и Волоцким на Девичьем поле, пил вино и слушал их речи. Но я этот порыв придержал.

Холмский был определенно опытнее. Я был уверен, что он сможет прижать всех бояр к ногтю. Авторитет у него непререкаемый, бояре уважали, солдаты боялись. Пронский же моложе, настырнее, в переговорах крутился быстро. Но если смотреть правде в глаза, то