Рассвет русского царства. Книга 9 - Тимофей Грехов

— Дмитрий Григорьевич… мне показалось, или ты сейчас что-то сказал?

Я резко обернулся, нацепив на лицо маску искреннего недоумения.

— Нет, что ты, Мария Борисовна! — я округлил глаза. — Как можно… Просто подумал вслух, что ты, должно быть, все еще не совсем здорова. Тебе правда не стоит перенапрягаться лишний раз беседами с этими надменными католиками.

Она прищурилась. В ее глазах отчетливо читалось, что мою неуклюжую ложь она раскусила мгновенно. Губы Великой княгини изогнулись в усмешке. После чего она пренебрежительно махнула рукой.

— Иди уже, Строганов.

Я поспешно ретировался, прикрыв за собой дверь. Стоило отойти на пару метров, как я сплюнул и мысленно обматерил самого себя.

Зазнавшись, я начал воспринимать доброе отношение Марии Борисовны, как нечто само собой разумеющееся. И всё же где‑то внутри я прекрасно понимал, что никакой дружбы между нами быть не может. А этот, казалось, простой случай, лишний раз убедил меня, что смешивать службу с личными отношениями… опасная затея, особенно когда твой начальник женщина.

* * *

Следующие несколько дней я откровенно мариновал ливонцев. Мои люди отказывали им во встречах под самыми нелепыми предлогами.

Наконец, когда градус их нетерпения достиг предела, я приказал привести послов в детинец.

Я занял место за столом. По левую руку рядом со мной расположился Пронский, а по правую Ярослав. Холмского и моего тестя я предпочел к этой беседе не привлекать.

Мы встретили их, стоя у стола.

Вскоре в зал вошла четверка в белых плащах. Впереди шагал рыцарь лет пятидесяти. Жесткий взгляд был направлен на меня, и я не торопился отводить глаза.

Когда за его спиной остановились трое младших рыцарей, он наконец-то отвёл взгляд.

Я уже знал имя их старшего. Звали его Генрих фон Плеттенберг.

Он остановился напротив нас, в трех шагах от столешницы. Никаких поклонов, даров или показных речей о здоровье государей. Откинув край плаща, он снова посмотрел на меня.

— Воевода Строганоф, — с неприятным акцентом произнёс он, коверкая мою фамилию — Я, Генрих фон Плеттенберг, посланник ландмейстера Ливонского ордена. Прибыл обсудить вопрос о выкупе братьев-рыцарей, взятых вами в плен. Назови цену и обойдемся без пустой траты времени. Вы его и так слишком много отняли у нас.

Я кивнул, усаживаясь во главе стола и жестом предлагая ему сесть напротив.

— Слушаю вас, Генрих фон Плеттенберг.

Он сел, сложив руки на столе, крепко сцепив пальцы.

— Ландмейстер Иоганн фон Менгден выражает глубокую озабоченность судьбой братьев, попавших в плен. Орден готов обсудить условия их освобождения.

— Озабоченность, — повторил я, откидываясь на спинку. — Понимаю. Скажите, Генрих, а когда ваши братья приходили на Русь вместе с новгородцами, они тоже были озабочены судьбой наших пленных?

Плеттенберг нахмурился.

— Воевода, мы пришли обсуждать выкуп.

— Отчего же не обсудить этот вопрос? Ваши рыцари шли против Москвы, вместе с предателями-новгородцами. И теперь вы хотите обсудить выкуп, как будто речь идёт о случайно захваченных купцах?

Генрих молчал несколько секунд, затем заговорил снова.

— Воевода, я понимаю ваши чувства. Но я прошу вас отделить политику от милосердия. Братья-рыцари, это благородные люди. Они заслуживают возможности вернуться домой.

— Милосердие… Хорошее слово. Жаль, что ваш ландмейстер не вспомнил о нём, когда отправлял рыцарей на Русь.

Генрих усмехнулся.

— Сколько? — спросил он.

— Что «сколько»?

— Сколько серебра вы хотите за каждого рыцаря?

Я посмотрел на него. Затем медленно поднялся из-за стола и прошёлся вдоль палаты. Пронский и Ярослав проводили меня взглядами, но не вмешивались. Этот момент мы обговаривали заранее.

— Видите ли, Генрих, — начал я, — вопрос не в серебре. Вопрос в том, чтобы ваш ландмейстер и все рыцари Ордена запомнили одну простую вещь. — Я обернулся к нему. — Русь — это не поле для ваших походов. Это не место, куда можно прийти, пограбить и уйти. И если вы решите прийти снова, то закончите так же, как ваши братья, что в большей массе своей погибли у Шелони.

— Сколько, фон Строганоф? Назовите сумму.

— «О, — мысленно ухмыльнулся я, — уже и до „фон“ дорос!»

— По закону нашего княжества я планировал их захолопить, — вслух сказал я.

Генрих фон Плеттенберг переглянулся с другим, и кто-то, видать, тоже говорил по-русски. Он что-то сказал, и я расслышал слово «рабство». Тут же Генрих вспылил.

— Что⁈ Рабство рыцарей Святого ордена⁈ Да как вы смеете!

Я понял, что с Генрихом можно иметь дело. Он был горяч, горд, наверное, храбр, но все эти качества говорили об одном — им можно было манипулировать.

Тогда я назвал цену.

— Двести рублей за каждого рыцаря, по пятьдесят за кнехта (оруженосца). Итого за двадцать семь пленных рыцарей и сорок одного кнехта сумма выходит около семи с половиной тысяч рублей.

Генрих фон Плеттенберг побледнел. Один из них что-то шепчет на немецком, и я разбираю слово «грабёж».

На что я ухмыляюсь и говорю.

— Это не грабёж. Это цена ваших рыцарей, которые пришли на Русь с оружием и убивали наших людей. Им заплатили за это, и я вам сказал, либо они пойдут в холопы… — я сделал паузу, и повернулся к Ярославу, — а вообще, будь моя воля, я бы повесил каждого из них на стене Новгорода, как напоминание вашему ландмейстеру о том, что бывает, когда суёшь нос в чужие дела. — Я сделал паузу и сел обратно. — Однако, Великая княгиня милосердна и предлагает вам возможность забрать своих недорыцарей живыми.

Генрих фон Плеттенберг переглядывается с остальными и спрашивает.

— Это очень большая сумма… мы можем попробовать договориться?

Я понимаю, что он таким образом пытается мне сказать — поторговаться. И я поначалу не уступаю ни рубля, но потом, в качестве доброй воли, соглашаюсь снизить цену за каждого рыцаря на десять рублей, а также предоставить рассрочку. Но и так сумма огромна. Это понимал Генрих, это понимал и я. В итоге мы сошлись на пяти тысячах серебром. С условием, что половина суммы придёт в течении двух недель, а половина через три месяца. Разумеется, пока мы не получим вторую половину, рыцари останутся в плену.

— Договорились, — скривившись сказал Генрих, после чего он и его спутники быстро покинули нас.

После ухода послов Ярослав хлопает меня по плечу:

— Пять тысяч! Да за эти деньги можно полгода армию кормить!

Я усмехаюсь:

— Можно. И будем… — И