Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

А ещё мне нужно помнить, что один лаборант с одной парой рук может не так много, если не подключит голову.

Мне нужны были соратники и союзники, причём не только в нашем ВНИИГИС

— Лен, мне нужна твоя помощь. Как секретаря комитета комсомола.

Она удивлённо вскинула голову от собственные чашек.

— О, что-то новое; что вдруг потребовалось?

— Для начала ничего сложного. У тебя же есть связи с комсомолом на других предприятиях нашего профиля? Таких, что смогли бы тоже растить дрожжи?

— Каких предприятий?

— Любых, где есть пар, вода и хотя бы небольшие котлы. Пищевой промышленности, хлебозаводы, пивоваренные, ликероводочные, комбинат имени Микояна… все, где можно было бы организовать выращивание дрожжей и где у тебя есть знакомые в комитетах комсомола. Если в парткомах, так ещё лучше.

Именно так в нашей истории и появилось первое настоящее производство пищевых дрожжей — но, увы, только весной 1942-го…

— Саш, зачем тебе это? — она недоумённо вскинула брови. — Ты что, не понимаешь, что, если мы станем задавать такие вопросы… — и Ленка многозначительно умолкла.

Да, всё верно, кто-нибудь обязательно спросит — с какой целью, мол, интересуетесь? Что за вопросы насчёт заводов, котельных, почему именно сейчас?

— Да, всё верно, — я кивнул. — Тогда давай попробуем через комитет партии. Молодые учёные хотят помочь Родине — развернуть производство богатых белком и витаминами дрожжевых концентратов. Кто может нам помочь и не помчится в панике… э-э-э… и не побежит сразу докладывать куда следует?

— А, ну это можно, — она заулыбалась. — А ты думаешь, концентраты такие и в самом деле понадобятся?

— Уверен, Лен, — я глядел ей прямо в глаза. Тоже красивая, как и Инна, но по-своему, по-другому, спокойная, словно светящаяся изнутри, большие серые глаза. — Война может затянуться. Представь, что через несколько месяцев городу понадобится очень много пищевых дрожжей. Очень много. Не килограммы — тонны, а лучше — десятки тонн. Только здесь, в институте, их не вырастить, это надо делать сразу в нескольких местах.

Лена перестала улыбаться.

— Ты серьёзно думаешь, война надолго?

Мне очень захотелось сгрести её за плечи, встряхнуть как следует, крикнуть прямо в лицо, чтобы уезжала, чтобы эвакуировалась при первой возможности, но…

— Думаю, лучше готовиться к худшему. В панику не впадать, слухи всякие не разносить, но готовиться. Перестрахуемся — значит, перестрахуемся. Кстати, автоклавы-то, Капитон Иванычем обещанные — так и не появились.

Ленка прикусила губу, помолчала.

— Хорошо. Попробую узнать. И насчёт людей тоже — тебе ж они понадобятся, инженеры, техники, комсомольцы, энтузиасты…

Она ставила их всех в один ряд.

— Разумеется. Кстати, Василий Иванович Шарков о моих опытах знает. Насчёт других институтов и предприятий у него спрошу тоже.

Она поправила волосы, глядя на меня чуть искоса.

— Что-то с тобой случилось, Саш, точно, пока ты болел. Другой ты стал, совершенно. И не повторяй, что, дескать, война, — Лена покачала головой. — Война на всех свалилась, а изменился почему-то только ты.

Она помолчала ещё секунду, словно решаясь.

— Знаешь что?

— Что?

— Пойдём в кино, — и она засмеялась.

— Ты ж меня прибить грозилась!.. — возопил я в шутливом ужасе.

— Потому что в прошлый раз ты был ужасно скучный, когда ко мне подкатывался.

— А теперь? — Я улыбнулся в ответ.

— А теперь мне интересно.

Дверь в нашу лабораторию была приоткрыта, секундомер отсчитывал последние минуты. Пора было заканчивать варку.

Лебедев сидел возле аппарата с раскрытым журналом на коленях. Увидев меня, молча показал на манометр — стрелка стояла на шести атмосферах.

— И всё равно, товарищ Шереметьев. Избранный вами способ — весьма неоптимальный. Наибольший выход даёт метод с использованием соляной кислоты…

Формально он был прав. Но мне нужен способ для блокады, а не для идеальных условий огромного гидролизного завода.

Я перекрыл пар и начал осторожно сбрасывать давление; стрелка ползла вниз спокойно, без резких скачков.

Из аппарата на нас дохнуло влажным жаром, ударил резкий и неприятный запах, тот особый запах горячего гидролизата, который ни с чем не спутаешь, и который я помнил даже десятилетия спустя.

Внутри не осталось ни щепы, ни опилок — они осели, потемнели, сделавшись рыхлой волокнистой массой цвета старого картона.

Я подставил чистую колбу под сливной кран, осторожно повернул вентиль; потекла жидкость цвета крепко заваренного чая. Оно и понятно — там лигнин, продукты его разложения, фурфурол, смолистые вещества…

В общем, гидролизат был совсем «не по стандарту», именно такой, какой мне и требовался.

Я быстро отобрал несколько проб — на кислотность, на содержание сахаров; остальное требовалось нейтрализовать известковым молоком, дать осесть получившемуся гипсу, осветлённый гидролизат станет основой моей первой питательной среды.

Дрожжам на ней будет совсем несладко. Но иного выхода нет, коль я хочу если не накормить огромный город или хотя бы уменьшить смертность.

А после работы мы с Ленкой вышли из института вместе, и она вдруг покраснела, опуская глаза.

Светло-кремовое платье — простое, без всяких излишеств, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Узкий кожаный ремешок подчёркивал тонкую талию. Светло-серый жакет, чуть сдвинутый набок берет, белые летние перчатки.

Ай-ай, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ у нас, оказывается, изрядная модница!

— Рассказывай, — тихо сказала она, беря меня под руку.

— Про что ж рассказывать-то, Лен?

Но, на самом деле, как о многом мне хотелось бы ей рассказать!..

И вовсе не про дрожжи, не про войну, не про блокаду, не про голод, совсем про другое, что знал и любил тот, настоящий я, пришедший вместо молодого ленинградского парня Сашки Шереметьева.

— Про что хочешь, — она подняла на меня глаза. — Потому что ты совсем, совсем другой, Саша.

И прежде чем я успел остановить себя, с губ моих сорвалось:

— Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Ленка вдруг остановилась, крепче сжала мою руку.

— Чьи это стихи?..

— Одного… малоизвестного поэта. Он… давно умер. Ты его не знаешь.

Ну да, откуда Лене Крыловой, образцовой комсомолке, знать Николая Степановича Гумилёва?

Она ещё несколько секунд молчала, кусая губы.

— Это же про тебя…

— Нет. Не про меня, — я покачал головой. — Просто… про нас всех. Мы теперь все совсем другие, Лен. Война…

Она опустила