Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Я дождался последних тяжёлых капель, закрыл сливной кран, ещё раз проверил запоры крышки и приоткрыл верхний вентиль.

Теперь начиналось главное — я осторожно пустил пар.

Автоклав ответил низким, недовольным шипением. Верхний кран я оставил слегка открытым — нужно было вытеснить воздух. Из отверстия сперва плевался конденсат, потом пошла тонкая белёсая струя.

— Пар пошёл, — негромко сказал Лебедев.

Я кивнул, перекрыл верхний вентиль, не отрывая глаз от манометра.

Пол-атмосферы, одна, полторы, две, пора!

На двух атмосферах короткая сдувка, сбросить отработавший пар; струя с резким свистом ударил в жестяной кожух, давление упало, я вновь быстро закрыл кран, но свист не прекратился, напротив, сделался громче и словно злее.

Тонкая белая струйка била из-под крышки автоклава. Травит, зараза!..

— Сбрасывайте давление! — резко приказал Лебедев. — Прекращайте эксперимент!..

Катя испуганно вздрогнула, попятилась.

— Спокойно, — я был уже возле агрегата. Из-под крышки травил не чистый пар, а с каплями, давление ещё небольшое, значит —

Да, Лебедев первым делом перекрыл бы пар. Оборвал бы процесс, раскрыл бы автоклав, принялся бы всё проверять и выяснять. Я сделал наоборот.

Чуть добавил давления.

— Вы в своём уме⁈ — вскинулся Лебедев резко.

— Спокойно, это просто прокладка.

Старый асбест зачастую лучше прижимается под нагрузкой. Автоклав старый, прокладки давно не менялись… Поэтому если сейчас сбрасывать давление, то начнёт травить ещё сильнее.

Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, потом свист стал тише, ещё тише, струйка из-под крышки стянулась в тонкую нить, а затем и вовсе исчезло.

Только теперь я медленно выдохнул.

— Видите? Всё нормально. А прокладку сегодня поменяем.

Лебедев глядел то на меня, то на злосчастный автоклав.

— Откуда у вас такая уверенность, что это была именно прокладка, товарищ Шереметьев?

— Опыт, — я пожал плечами. — В техникуме аппаратура тоже не новой была, травила часто. Так что я привык. Вот, глядите — фланец сухой. Утечки нет.

Лебедев промолчал.

Я снова взглянул на манометр — две с половиной атмосферы, три… И тут стрелка дёрнулась вдруг вниз почти на четверть атмосферы; замерла на миг и прыгнула обратно.

Катя испуганно подняла глаза.

— Ой, что это?..

— Тихо! — Я вскинул руку.

Каждый автоклав, каждый котел под давлением умеет разговаривать, и далеко не всегда доверять надо исключительно показаниям приборов.

Несколько мгновений в лаборатории слышалось только ровное шипение пара, потом откуда-то сбоку, от манометра, донеслось короткое глухое «бульк», трубка едва слышно звякнула.

Ещё одно бульк.

— Похоже, или импульсную трубку прихватило конденсатом, или манометр врёт. Сейчас увидим.

Проходили секунды, стрелка больше не дрожала, она медленно, уверенно ползла вверх.

Три с половиной атмосферы, четыре, пять…

Только тогда я почувствовал, что ладони стали влажными.

На шести атмосферах я перекрыл подачу пара и записал время.

Только теперь начиналась собственно варка. Древесина медленно превращалась в раствор «сахаров»

К сожалению, «сахара» эти нельзя просто так взять и пересыпать в вазочку. В растворе хватало ненужных, даже вредных примесей. То есть был он именно таким, с которым нам придётся иметь дело зимой. И подготовить к нему дрожжи, чтобы смогли расти на нём. Точнее, чтобы точно смоделировать зимние условия, мне придётся «испортить» эксперимент ещё больше.

— И что вы теперь собираетесь делать, товарищ Шереметьев? — не без яда осведомился Лебедев.

Я ещё раз проверил автоклав. Нет, всё в порядке, ничего не травит, режим держит стабильно.

— Собираюсь продолжать варку в течении часа. За этот час рассею из коллекции нужные нам штаммы. Потом вернусь и закончим опыт.

Завлаб недовольно дёрнул щекой.

— Имейте в виду, товарищ Шереметьев, обо всём случившемся я лично сообщу товарищу Шаркову.

— А чего же тут сообщать? — я безмятежно пожал плечами. — Что старое оборудование работает неидеально? Но вы же видели, Алексей Николаевич, я знал, что делаю.

Тут ему крыть было нечем. Лебедев недовольно буркнул что-то и отошёл к собственному столу, сердито зашуршал бумагами.

Катя мне подмигнула, так, чтобы завлаб не видел.

Особо много времени у меня не было, и рассеивать культуры пришлось, как говорится, в темпе вальса.

— Полцарства за «Жильсон», — пробормотал я, оглядывая Ленкино хозяйство.

На столе стояла жестяная коробка со стеклянными пипетками, затянутая марлей. В каждую туго забит ватный комочек — так их и стерилизовали. Рядом — колба с дрожжевой суспензией и резиновая груша.

Ленка, однако, на грушу даже не взглянула.

Сняла ватную пробку, быстро провела горлышком колбы через пламя спиртовки, взяла стерильную пипетку и привычно набрала суспензию ртом.

— Ленка!

— Ты чего? — Она удивлённо подняла глаза.

— Вы всегда так работаете?

— Конечно. А как ещё? С грушей долго… Не ворчи, что ты как Тимофей Тимофеич…

Я только покачал головой; ну конечно, пипетирование ртом. Для современной лаборатории — кошмар, а здесь обычное дело. И ведь ещё лет тридцать так будут работать тысячи микробиологов.

Я невольно глянул на Ленкины руки.

Честно говоря, сам я уже едва ли смог бы так уверенно отмерить миллилитр обычной стеклянной пипеткой. Слишком привык к автоматическим дозаторам.

Пришлось вспоминать.

Пробку на стол не класть. Горлышко — через пламя. Петлю — прокалить докрасна.

Руки вспоминали быстрее головы.

Я достал из коллекции несколько штаммов Torula utilis. Самые обычные; каждый аккуратно перенёс на отдельную чашку. По привычке потянулся за маркером, подписать — стоп, какие ещё маркеры в сорок первом?

На краю стола лежал восковой мелок, таким же и я когда-то подписывал свои первые чашки Петри. Некоторые вещи не меняются десятилетиями…

У меня же совсем скоро созреет первый гидролизат, на нём я приготовлю самую скверную среду, какую только возможно, и заставлю дрожжи сделать то, что любая жизнь умеет лучше всего, а именно — приспосабливаться.

Большинство колоний погибнет, выживут единицы, однако они и станут родоначальниками нового штамма.

Без генной инженерии, безо всех чудес XXI века, только естественный отбор.

Я невольно усмехнулся — ну да, отбор почти по Дарвину, или, если говорить языком этой эпохи, почти по Мичурину.

Хотя ультрафиолет для ускорения процесса я всё-таки попробую.

Закончив, я аккуратно собрал чашки; теперь пусть растут. Тридцать градусов были бы для дрожжей идеалом, но мне требовался неприхотливый штамм-солдат, пусть и не столь производительный.

Штамм, который сумеет расти и размножаться холодной, голодной блокадной зимой. Биомасса, белок, витамины, повторял я себе. Витамины,