Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

По Каменноостровскому — или, точнее, проспекту Красных Зорь — катили трамваи.

У булочной стояла небольшая очередь, мальчишки на углу облепили газетный стенд, наверное, читали последние сводки.

У кинотеатра, несмотря ни на что, смеялись девушки, а щеголеватый лейтенант покупал два билета на вечерний сеанс.

Молодая мать катила коляску; из открытого окна над нашими с Ленкой головами доносилось пианино — кто-то упрямо повторял один и тот же пассаж, всё время сбиваясь.

Обычный июньский вечер;

Люди строили планы, назначали свидания, словно пытаясь не замечать войну, словно отчаянно пытаясь удержать это уже навсегда отлетающий призрак мирной жизни.

Я шёл рядом с Ленкой и вдруг понял, что смотрю не на людей, а на город вокруг, вбираю его в себя весь целиком — вот этот трамвай, очередь за мороженым, женщину с пионами, мальчишек у газетного стенда…

Всего несколько месяцев — и всё это исчезнет.

Сперва цветы, потом мороженое, потом вечерние сеансы в кино…

Дольше всех продержатся трамваи, но потом замрут и они, словно павшие последними бойцы, до конца прикрывавшие телами своими великий город.

Потом… потом придёт зима, тьма, холод и смерть.

Нет!.. Не думать об этом, приказал я себе. Не думать, не сейчас…

— Ты чего замолчал? — заметила Ленка.

— Задумался, — я улыбнулся и принялся рассказывать ей о совсем другой жизни.

Про зелёный Алтай, где мы с отцом сидели у костра, а он негромко напевал что-то своё — «мы пройдём зелёными тропами, по дорогам, заросшим травой…». Я потом много лет пытался найти эти строки, но так и не нашёл. Наверное, он сам их придумал.

Про белые скалы Тарханкута, про холодные реки Урала, про запах соснового леса после дождя.

Мне хотелось рассказать ей и про другие небеса, другие берега, про другие страны, где мне довелось побывать.

Но нет, нельзя, нельзя.

Кино я потом почти не запомнил.

Помню только сливочное мороженое в металлической креманке, которое мы ели в буфете.

И как потом медленно шли по Невскому — проспекту Двадцать Пятого Октября; Ленка по-прежнему крепко держала меня под руку, словно боясь отпустить.

Когда дошли до её дома на Моховой, Ленка вдруг торопливо убрала руку, покраснела ещё сильнее, пробормотала что-то невнятное и почти бегом скрылась в парадном.

Наверное, испугалась, что я её поцелую; и, наверное, ещё больше испугалась, что ответит на поцелуй.

Я ещё долго стоял перед её домом, рядом, на улице Белинского, на мосту через Фонтану, мирно звенели трамваи, из раскрытого окна второго этажа доносился смех.

Скоро, очень скоро все окна здесь будут заклеены крест-накрест полосками газет.

Город всё ещё пытался жить обычной своей вечерней жизнью, спокойной и почти безмятежной

Налёты ещё не стали обыденностью, фронт ещё далеко, и даже до надписи «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна» было ещё долго.

Я один знал, что эти спокойствие и безмятежность уже обречены. Через два дня ленинградцы массово выйдут копать противотанковые рвы, а окна скроются за плотными шторами светомаскировки; вой падающих бомб сделается обыденностью, а девушки станут управляться с длинные щипцами — хватать зажигалки и бросать их в песок — куда ловчее, чем с гребешками и шпильками.

А ещё потом придёт та самая зима, и никто ещё даже не подозревает, какой она будет; даже я не мог представить её до конца.

Постояв ещё немного, я медленно пошёл домой; очень хотелось верить, что этот вечер ещё можно удержать — хотя бы в памяти.

≡=

[1] «Жильсон»(«Gilson») — марка механических дозаторов («пипеток»), знаменитых своей точностью и долговечностью; когда один из авторов только начинал свой путь в науке, пипетки эти были поистине на вес золота.

Глава 11

26 июня 1941 года

Ночь прошла на удивление спокойно; даже тревогу не объявляли, а, может, я настолько крепко спал, что не услышал.

Война шла уже пятый день; и — знал я — фронт неумолимо приближается к городу. В этой новой реальности то, что я знал как очень-очень далёкая Великая Отечественная сделалась такой же частью жизни, как умывание или стакан чаю.

Отец тоже собирался на работу, мать молча заворачивала ему в бумагу скромный обед, из чёрной тарелки репродуктора звучала утренняя сводка Совинформбюро.

'В течение 26 июня на Минском направлении наши войска вели бои с просочившимися танковыми частями противника.

Бои продолжаются.

На Луцком направлении в течение всего дня идут крупные и ожесточённые танковые бои с явным перевесом на стороне наших войск…'

Вот уже и Минское направление…

Отец хмуро поднялся.

— Вчера вечером какая-то телефонограмма пришла. Людей мобилизуют.

— В армию? — не поняла мама.

— Нет, в народное ополчение. В смысле зовут записываться, добровольно.

— И ты… — голос мамы дрогнул.

— Хотел, — отец отвернулся. — Директор лично заявление порвал и сказал, что не отпустит, только если его расстреляют. Уникальный специалист, говорят…

— Всё верно, — сказал я, кладя отцу руку на плечо. — У нас ребята тоже ушли добровольцами. И я им говорил — мол, если все уйдут, кто ж на заводах работать станет?..

Отец только отмахнулся мрачно. Поцеловав мать в щёку, ушёл.

Та так и села у стола, уронив руки.

— Всё будет хорошо, мама, — сказал я твёрдо.

Всё будет хорошо, я должен, я обязан успеть!.. И я успею, но не в одиночку.

Сейчас мои дрожжи растут, стоит готовый гидролизат. Но дрожжи сами себя в котлы не поставят, автоклавы сами себя не починят, и питательную среду не зальют. Так что мне теперь нужны люди.

До вечера мне нужно было сделать три вещи. Первое — удержать под рукой тех, без кого институт встанет. Второе — найти будущие лаборатории за пределами нашего корпуса. И третье — сделать так, чтобы хотя бы один аппарат смог постоянно выращивать дрожжи.

Я вышел из дому в северное утро, серое и прозрачное. Спешили трамваи, дворники поливали мостовые, но что-то в городе изменилось после вчерашнего. Стало больше военных, по одному, по двое и по трое. Лейтенант с планшеткой озабоченно перебежал улицу, запылённый грузовик с красноармейцами подпрыгивал на неровной брусчатке, люди оборачивались, махали бойцам.

В институт встретил меня непривычным шумом — из-за каждой двери слышались телефонные звонки, по коридорам сновали озабоченные сотрудники с папками — по большей части из отдела кадров, АХО и финансового.

Кто-то кого-то искал, кто-то