Возвращение России - Влад Тарханов

Типичная двуликая фальшь английской монархии. А вот король Бель Франс выставлял роскошь всем напоказ: рябчики фаршировались перепелами, а потом все это засовывали в лебедей. Дорогая, изысканная (но не всегда вкусная) кухня была визитной карточкой именно французского королевского дома. Вскоре ужин закончился, Гору уложили спать, а в кровать императора мы с вами из-за ложного чувства скромности заглядывать не будем.

Пока мальчика укладывали баиньки, Пётр вспоминал тот тяжелый разговор, который получился у него с Сандро. Великий князь Александр Михайлович был прибит горем: потерю дочери он переносил весьма тяжело. Тем более, что трагедия произошла у него на глазах. Но прежде, чем дать ответ на вопрос о Болгарском царстве он спросил императора в упор:

— Миша! Юсуповы — твоих рук дело?

Пётр понял, что юлить и пытаться соврать в данной ситуации будет неправильно.

— Да, дядя Сандро. Но никто не хотел и пальцем тронуть Татьяну! Даже время выбрали, когда ее с дочкой не будет дома. Этой трагедии никто не желал и не предполагал даже. Так что да… косвенная вина лежит именно на мне.

— И ты не боишься, что под моею рукой Болгария станет врагом Русского царства? — ещё более неожиданный вопрос, что называется, прямо в лоб.

— Ты можешь захотеть отомстить лично мне, очень может быть, даже обдумываешь план, как это сделать. Но вредить России ты не будешь. Извини, не так ты воспитан.

Дядя Сандро смотрел на императора тяжелым взглядом, как будто в его голове что-то переворачивалось. А рука как будто сжимала рукоятку кортика, которого на его гражданском платье просто не могло быть.

— Брасова? — опять неожиданный вопрос последовал.

— Не только. Проводы из Питера, там тоже Юсуповы участвовали. Оба Феликса: отец и сын.

Сандро подошел к бару, открыл его и вытащил арманьяк — нераспечатанную бутылку.

— Помянем рабу Божию Татиану… — произнёс как-то глухо.

На исходе второй бутылке крепкого французского пойла согласие стать болгарским царем было у дяди Сандро все-таки получено.

Но в этой семейной идиллии присутствовал еще один человек, чья авантюрная натура рвалась наружу и неожиданно оказалась спелёнатой чувством. Лариса была сгустком энергии, ей никогда не сиделось на месте, она рвалась к приключениям, она оказалась настолько творческой натурой, что в рамках обычного, банального, классического искусства, литературы, журналистики ей было просто-напросто тесно. Слишком деятельная, слишком непостоянная, слишком независимая… И вдруг всё это оказалось прихлопнутым широкой ладонью императора. Наверное, укротить, нет, даже так, чуть притормозить эту взрывную энергию мог только сильный мужчина. Она знала, что Михаил Александрович — мямля, но, когда познакомилась с ним, оказалось, что всё совсем не так. Сила и масштаб этой личности ее просто поразил и смял, она долго не могла прийти в себя, совершенно не понимая, как себя вести. Однажды, это была вторая или третья ночь, которую они провели вместе… Да, третья. Ей показалось, что она видит не Михаила, а его далекого предка. Могучего, упрямого, который ломал всю Россию, ставил ее на дыбы, заставлял не медленно тащиться, а бежать, догоняя Европу. Жаль, что столько не успел, но сейчас он, тот самый Пётр, казалось, был рядом с ней! И она тогда назвала его: «Мой Питер». Как ни странно, но он ее блажь принял совершенно спокойно. «Мин херц» — такое обращение даже благосклонно. Только просил не называть его так на людях.

Первым весенним утром восемнадцатого года Лариса за завтраком (готовила не она, а кухарка — она любила поспать подольше, особенно после ночных утех) произнесла:

— Мин херц! Давай сегодня поедем на выставку.

— Какую? — Пётр стал прикидывать, на сегодня у него не запланировано ничего такого, чего нельзя было отложить или перенести.

— В галерее Третьякова будет выставка современного русского искусства. Грабарь обещал там нечто необычное.

Увидела поднятую удивленно бровь императора и добавила:

— Игорь Эммануилович Грабарь — попечитель Третьяковской галереи, известный художник.

— Я не против того, чтобы… В общем, поедем. Гору возьмем?

— Обязательно! Пусть мальчик не всё поймёт, но ему тоже необходимо приобщаться к прекрасному.

* * *

Москва. Третьяковская галерея

1 марта 1918 года

Пётр прекрасно знал истину: «делу время, потехе — час». Но до сих пор времени на потехи он выделял крайне скудно: почти всё его внимание поглощали дела. Вообще-то в искусстве царь если и разбирался, то по принципу: красиво-некрасиво или нравится — не нравится. И никак более. Ради сегодняшней поездки он отложил «Историю Пугачевского бунта», написанную неким Александром Пушкиным. В предисловии он прочитал, что сей историк был внуком его крестного: Абрама Ганнибала. Но почему бы и от трудов не отдохнуть? Казалось бы, зачем ему эти исторические экскурсы? Но Пётр хорошо помнил слова Макария Невского про пять миллионов крестьян, которые умеют держать винтовку в руках. И понимал простую вещь: винтовка рождает власть. Значит, вооруженные селяне становятся фактором политики, который нельзя сбрасывать со счетов! Но пока что можно и нужно немного развеяться.

— Онисим Иванович! — позвал Пётр начальника казачьей охраны, куда набрали в основном пластунов. А вот командовать небольшой группой телохранителей императора назначили относительно молодого, но весьма толкового есаула Савватеева. В пятнадцатом году он был награжден Георгиевским оружием за храбрость, в семнадцатом закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Но чем-то приглянулся генерал-майору Вандаму и после обучения и проверки оказался во главе личной охраны государя. Услышав зов царя, тот явился, как пишется: «встань передо мной, как конь перед травой», ну вот примерно так…

— Государь! По вашему приказанию прибыл!

— Мы с Ларисой и Горой сегодня поедем в Третьяковскую галерею на выставку. Организуй всё, как надо. Выезжаем через два часа. Тебе времени хватит?

— Даже с избытком, государь!

— Ну и хорошо!

Владимир Маяковский вырвался на выставку в Москве совершенно случайным образом. Генерал Пётр Иванович Секретарёв, командир Учебной автомобильной школы, отметил таким образом талантливого солдата, который в школе оказался на своем месте. В прошлом году Маяковский получил из рук генерала серебряную медаль «За усердие»[1], в этом году Пётр Иванович поощрил солдата недельным отпуском, который тот решил провести в Москве. И не один, а с подругой, которой посвятил своё «Облако в штанах». Сюда его привела не только выставка, но и планируемое выступление Казимира Малевича «Кубизм — футуризм — супрематизм». И как футурист Маяковский мог бы такое пропустить? Он был уверен, что надо будет обязательно «набить морду» Малевичу, конечно же, фигурально выражаясь, ибо взгляды этих