Возвращение России - Влад Тарханов

двух господ на футуризм резко отличались. Выставка открылась в десять часов торжественно, но скромно. Слишком шумных торжеств государь не любил: война, нечо деньги на ветер кидать!

Но к полудню началось на выставке, которая поначалу не вызвала особенного ажиотажа, какое-то нездоровое шевеление. Появились люди в штатском, которые ходили от одного посетителя к другому, задавали вопросы. Кого-то выводили из зала, добавилось несколько господ с военной выправкой, которые весьма искусно делали вид что рассматривают картины, а сами контролировали залы. Вот и к Владимиру подошёл невысокий человек в штатском платье, внимательно посмотрел на него, как-то умудрился при этом смотреть сверху вниз, и произнёс:

— Как ваша фамилия, сударь?

— Маяковский. Поэт, художник и солдат. В Москве в отпуске. — почему-то Володе показалось, что надо дать более развернутый ответ.

— Владимир Владимирович. Понятно. Вы, сударь, не слишком –то отличались благонадежностью, но сейчас исправились, Пётр Иванович вас нахваливает. Вижу, что вы недоумеваете, откуда я про вас знаю? Так служба наша такая, всё знать, даже если сие невозможно. И вот что, Владимир, по всем правилам, я должен был бы выставить вас немедля вон. Но я на сей раз правила нарушу. Ведите себя прилично.

— Что это было? — спросила Лиля, когда господин в штатском перешел к другому посетителю.

— Хм… похоже, что выставку посетит какая-то важная особа, как минимум, великий князь или княжна. — Маяковский объяснил: когда государь Николай посещал нашу школу происходило примерно такое же.

Но тут мимо них пронёсся сам хозяин выставки Грабарь. Маяковский хотел было обратиться к нему, но тот только махнул рукой, мол, потом, всё потом. А уже через пятнадцать минут появилась и причина переполоха: государь Михаил Александрович с наследником престола, Георгием и дамой, которую стали сразу же узнавать. В том числе и Лиля Брик, которая зашипела почти на ухо Маяковскому (тому пришлось для этого хорошо так наклониться):

— Это что, Лара Рейснер?

Маяковский пожал в ответ плечами, мол… очень может быть.

— Какая ловкая сучка… — раздалось в ответ злобное шипение.

Пётр был несколько ошарашен всей этой богемной атмосферой. Нет, в его время развлечения были, короли и богатые люди собирали картины, и не только в качестве украшения интерьеров, уже возникла мода на красоту, правда, весьма соответствующая вкусу времени. Будучи в Голландии, он любовался на обнаженных женщин, которых рисовал Рубенс и как он его понимал! Для него стало неожиданностью, что в ЭТОМ времени мода на слишком уж утонченных дамочек, тощих, как на его мнение, как будто просидевших в трехлетней осаде. Лариса же выпадала из всех мыслимых стандартов. Она не худая, но и не поражала своими телесами, как говориться, в самом соку! В общем, обилие людей, которые тянутся к искусству его несколько напрягало. При этом он сначала обратил внимание на публику, в основном, это были мещане, почему-то аристократия этим искусством не интересовалась. Петр не знал что время аристократов еще не пришло — они появятся на выставке, обязательно, но ближе к вечеру. Даже перед самим ее закрытием, ибо никто не рискнет выставить за двери графа или князя, а тот сможет насладиться зрелищем без толпы разночинцев.

Ну а потом Пётр стал смотреть на картины и ему сразу же стало чертовски скучно! Кубизм? Супрематизм? Футуризм? Он посчитал про себя, что самое точное определение всех этих направлений в искусстве «мазня». Но, будучи человеком иного времени и обладая серьезным жизненным опытом, промолчал и пидорасами художников не обзывал. Оказалось, что все-таки воспитание у него присутствует.

(Владимир Маяковский и Лиля Брик, фото 1918 года)

Но тут государя привлекла парочка, которая стояла у абсолютно черной квадратной картины. Пётр подошёл к картине, и обратился к молодому человеку:

— И как вам сие произведение искусства?

— Маяковский склонил гладко выбритую голову и, чуть подумав, произнёс:

— Считают, что это полотно гениально, ваше величество! О нём много спорят, есть люди, которые вообще не признают это искусством, есть такие, что считают, что самое ценное тут — подпись художника.

— Вот как… И сколько стоит сия подпись, по вашему разумению?

— Как на мой взгляд… не больше цены краски и холста. Учитывая нравственные мучения художника… это создавшего, двадцать рублей ассигнациями, ваше величество. И не более того!

— Не переоценил? Нет, десять будет мало — холст и краски стоят больше, тридцать много — останется еще на две бутылки водки и закусь. А так — самый раз!

Пётр рассмеялся.

— Ну что же, сам кто таков будешь?

— Владимир Маяковский. Поэт, художник и солдат. В Москве в отпуске.

— А скажи-ка мне, служивый, если бы тебе надобно было донести важную информацию до крестьян — самых простых, неграмотных, чтобы ты сделал?

— Дак тут и думать нечего, ваше величество. Лубок! Это такие картинки с текстом-пояснением. Нарисовано просто, да так, что и дураку станет ясно. Если что, могу и графа Толстого лубком пересказать!

— Нет, графа мы трогать не будем, где служишь?

— В Первой автомобильной школе в Петрограде, ваше величество.

— Служи дальше, солдат Маяковский. — произнёс Пётр и подумал. что был бы тот просто солдат, дал бы тому серебряный рубль за сообразительность да чувство юмора, но посмотрев на его одежку и наглую морду понял, что рублём тут не отделаться.

— Лариса, ты его знаешь? — спросил спутницу.

— Слыхала, подающий надежды поэт. «Облако в штанах» — это его поэма такая, очень даже ничего.

— Она про что?

— Она про любовь вот к той дамочке, что с ним рядом, Лиле Брик. Да, она при виде тебя тихо шипела, аки змеюка подколодная.

— Она-то шипела, а вот рядом с картиной стоял ее автор, Казимир Малевич, так вот он покраснел, как украинский борщ, вот только вцепиться в Маяковского ему мешал ты, мин херц. Но после нашего ухода они горшки побьют — обязательно.

— Главное, чтобы без членовредительства. А что ты по поводу его лубочной мысли?

— Недурна… Надо обдумать.

— Вот и обдумай. А этому поляку… посоветую посмотреть на себя в зеркало и нарисовать красный квадрат, вдруг веселее получится чем этот чёрный[2]…

Но тут появился вновь куда-то отбегавший Игорь Эсммануилович Грабарь.

— Ваше величество! Как вам выставка?

— Ну как-то так… — неопределённо попытался отделаться от весьма навязчивого гида царь.

— Ваше Величество, прошу вас проследовать в зал исторической