Рыцарь - Константин Петрович Черников

— Как раз тут всё яснее ясного было, — хитро улыбнулся Ханс, — Нет, это не покупатель, а какой-то важный вельможа. Я ещё в дверях расслышал, как этот ихний золочёный господин говорил, что пришёл отобрать самых пригожих мальчиков.

— Это ещё для чего? — насторожился я.

— Как для чего? В дар египетскому султану от турецкого, в честь его славной вчерашней победы… Покарай Господь своей десницей обоих этих нехристей…, - быстро перекрестился он.

— Так вот о каком даре ты говорил?

— Именно, мой друг.

— Зачем же египетскому султану эти мальчишки?

— Как зачем? Ты слышал что-нибудь о гаремах? — хитро прищурился мой новый товарищ.

— Ну-у…, - старательно протянул я, чтобы ненароком не выдать свою излишнюю осведомлённость на этот счёт, явно несвойственную баварским юношам конца XIV-го века, — Я слышал, это такие места, где они держат своих женщин. Там их, говорят, у них много бывает, а не так, как у нас — всего одна.

— Верно, — кивнул Ханс, — Но, помимо женских, есть там, у некоторых ихних знатных господ, ещё и мужские гаремы… У тех, кому нравится такое… Понимаешь…? — заговорщически подмигнул он мне, — Там юные и красивые мальчики ублажают их пением, танцем, играми и беседами. Ну и… делят с ними постель, если, конечно, господа того пожелают.

— Ничего себе! — я аж присвистнул, — Вот это, да… Не знал.

— То-то и оно…, - наставительно проговорил Ганс, — Вот для того я шепнул тебе сказаться больным.

— Благодарю тебя, друг. Уберёг от греха…

Господи! Меня невольно передёрнуло. Я ведь совсем не ТАКОЙ! За свою жизнь я имел многих женщин, как в своей прежней — взрослой — жизни, так теперь уже и в нынешней — подростковой. И уж в этом деле я был — настоящий спец! Да и мне всегда это нравилось. Это было приятно. Но — мать его — я даже в мыслях не мог представить себе, что кто-то будет тут иметь меня самого… И даже не спросит моего согласия… Бр-р… Жесть! Вот уж, наверное — ничего приятного… Выходит, Ханс, возможно, уберёг меня от самого большого в моей жизни унижения.

— Но это ещё не всё, — продолжил мой приятель, — Я слышал, как этот их важный господин сказал, что необходимо выбрать ещё десятерых. Велел всех помыть и привести в порядок. Так что, он скоро вернётся.

Хреновая новость. Час от часу не легче. Выходит, меня всё ещё могут записать в «сладкие мальчики». Вот уж не хотелось бы такой участи… Наверное, даже со стороны было видно, как я напрягся.

— Да, ты не переживай, Конрад, — заметив это, поспешил обнадёжить меня Ханс, — Слабых, раненых и больных в подарок не пошлют. Смекаешь, о чем я?

— Понимаю. Значит, надо претвориться.

— Тебе, в твоём состоянии, это будет не трудно, — вздохнул мой собеседник, окидывая меня пристальным взглядом, — Ты и без того плохо выглядишь, приятель. А вот мне придётся постараться….

— Сможешь?

— Думаю, что смогу. По этой части мне равных нет, — самодовольно ухмыльнулся мой новый товарищ, — А тебе бы, и вправду не мешало бы показаться толковому лекарю.

— Да, где их тут взять, толковых…, - лишь безнадёжно махнул я рукой.

Ханс, как в воду глядел. После завтрака, нас всех, и правда, ещё немного помыли, почистили и даже выдали кое-какую одежду, взамен изодранной. Потом состоялись новые «смотрины». На этот раз, молодой вельможа явился уже не в доспехах, а «гражданской» одежде — широких шароварах, в коротком, шёлковом кафтане, расшитым богатой вышивкой из злотых и серебряных нитей и мягких кожаных сапогах. Особо выделялся в его гардеробе пояс, перетягивавший в талии кафтан. Это был красивый широкий кушак, с кистями, вышивкой и металлическими деталями. За него был заткнут длинный кинжал в золочёных ножнах. Выглядел юноша во всём этом наряде весьма экзотично.

На этот раз отбор остальных кандидатов для «подарка» египетскому султану был более тщательный, но мы, с Гансом опять успешно «откосили», прикинувшись больными. Правда, на этом всё не закончилось. Нас мучили почти целый день. Приходили то одни чиновники, то другие. Всех пленников каждый раз заново выстраивали, как в витрине магазина, на показ. И все эти разодетые, беи, паши и эфенди выбирали приглянувшихся им пленников, спорили и торговались, как на базаре, а потом уводили с собой отобранных.

— Что, нас уже начали распродавать? — мрачно спросил я.

— Нет, это не торги, — успел мне шепнуть украдкой Ханс, — Они никого не покупают, а просто распределяют куда кого направить. Одних — определяют в янычары, других оставляют для услужения при султанском дворце, грамотных — в писцы. Ну, а кое-кого, сам видел — в подарок и в гаремы… Всех же остальных — на продажу.

Вот, так. Господи, это ведь уже был не древний Рим, а людей, всё равно продавали на рынке, как скот или вещь… И действительно, Ханс оказался прав. Большинство самых сильных и крепких ребят забрали для подготовки к службе в янычарах, часть оставили, чтобы в дальнейшем использовать их в качестве придворных слуг, писцов и помощников мелких чиновников. Больше всего не повезло тем, кого никуда не выбрали и просто отправили на продажу….

Честно говоря, я в душе сильно переживал. Куда направят теперь меня? Кем я здесь буду дальше? Только-только я освоился со своей новой ролью юного баварского дворянина, как опять — всё в моей жизни резко изменилось. Конрад Уттингер мечтал стать рыцарем — я это точно знаю. Я — это он. Но теперь выходило так, что я мог сделаться кем угодно — янычаром, слугой, рабом — но только не рыцарем. Печально… Но, я твёрдо решил, что пока я жив — не буду терять надежду на лучшее.

К концу дня почти всех разобрали и нас осталось тут всего человек тридцать — серьёзно раненых и больных. Новые хозяева так и не определили, что с нами делать. Решили подождать пока выздоровеем, а тогда уже решать судьбу тех, кто выживет. Чёрт, а выживут, похоже, не все из пленников…. Медицинская помощь тут была, можно сказать, почти нулевой. Да и местные турки-лекари не особенно усердствовали в спасении жизней каких-то там неверных. Они явно действовали по принципу: чего напрягаться, выживут — хорошо, а нет, то туда и дорога… Это же не правоверные мусульмане, никто их не осудит. И следующей же ночью трое христианских мальчиков-оруженосцев умерли от полученных ими в сражении ран.

Но самое ужасное было в том, что я сам к вечеру почувствовал себя гораздо хуже. Я не врач,