Оскоров в ЦРБ - Валерий Александрович Гуров

Рядом с общежитием был футбольный стадион. Мы добрались до него бегом минуты за три и сразу стали наворачивать круги. Уже после первого ослабли и ноги, и руки. Следом закололо в боку. Поэтому у меня не было сил ему отвечать. Я сжал крепче кулаки, опустил лоб как бык и, стиснув зубы, бежал дальше. Порывал лёгкий ветерок, но мне казалось, что мне в лицо дует ураган, сбивая меня с ног и не давая сделать ни шага. Подступила тошнота.

Опять приходилось отмечать слабость моего нового тела — и как только этот мальчик собирался работать в операционной? Ну ничего — Москва не сразу строилась. Тело — это пластилин, я слеплю из него всё, что нужно. Духа на это у меня хватит.

На втором круге Толик упал и остался лежать на земле. Я же решил, что во что бы то ни стало сделаю три круга. Хотя бы три. Боже, как это было тяжело. Заканчивал третий круг я с закрытыми глазами. Голова шла кругом. Очень хотелось бросить. Но без превозмогания высот не достичь…

Из горла вырвался рык, и, собрав все силы в кулак, я сделал последний рывок, закончив злосчастную тренировку. Мой друг всё ещё без сил лежал на земле, еле слышно постанывая. А ведь мы сделали всего два упражнения: бег и отжимания… Сколько всего ещё предстоит добавлять. И каждый раз организм будет в шоке.

— Я больше не выдержу, — поделился со мной Толик.

— Завтра будет легче, — успокоил его я. — Поднимайся, надо кружок пройтись.

Меня еле держали ноги, стоять я мог, только оперевшись на колени, корачиком. Но всё же протянул другу руку, чтобы он встал с моей помощью.

— Завтра я сдохну, — пожаловался Толик, вставая с земли.

И мы побрели по стадиону. Уставшие, но довольные. Мышцы приятно болели, в конечностях ощущалась слабость. Я скучал по этому ощущению.

— И что теперь? — отдышавшись, спросил Аболтусов.

— Надо до работы успеть съездить в БСМП. Будем трудоустраиваться хирургами. Ты же хотел учиться оперировать?

* * *

Когда маршрутка, кажется, так назвал её Толик, после долгой пробки на въезде в город наконец порадовала нас его панорамой, я осознал разницу между моим временем и нынешним. Эта разница кричала из каждого здания, из каждого человека или машины. Фасады зданий по обе стороны дороги пестрели витринами, билбордами и вывесками, пытаясь продемонстрировать всю существующую в мире палитру цветов. Всё, что могло, светилось и мигало. Всё было ярким и вызывающим. Хотя я с сожалением обратил внимание, что цельность архитектурного стиля, свойственная моему времени, пропала. Когда мы ехали по улице, которая раньше называлась улицей Энгельса, я обнаружил, что магазины, которые в моё время были произведением искусства, исчезли. Три поросёнка, Океан, Буратино, Машинист — все они имели уникальное оформление и не требовали вывесок. Были узнаваемы и любимы. Они оставляли отпечаток в памяти. В то время как нынешние не оставляли после себя ничего. Были яркими, но скучными и поверхностными. Они не «задевали». По улицам суетились толпы людей. Таких же пёстрых, но скучных. Они отличались одеждой, но на лицах была одна и та же эмоция — усталость и безразличие. Или это мне только казалось?

Но одно было бесспорно: людей было много, очень много. Как будто никому в двадцать первом веке не надо работать. Та же картина была и на дорогах. Сотни и сотни машин. Все разные, красивые, как будто машина из средства передвижения стала средством самовыражения.

Если характеризовать одной фразой. Всё стало цветастым и наляпистым. И это печалило.

Когда же мы подъехали к БСМП, оказалось, что больница не изменилась. Конечно, здание было свежевыкрашено, но это было всё то же здание. С всё тем же функционалом. Для меня, конечно, это было хорошо. Я знал эту больницу как свои пять пальцев, а значит, смог бы легко в ней ориентироваться. Интересно, структурные подразделения всё там же?

Мы поднялись по лестнице на седьмой этаж. Мой этаж. И я сам провёл Аболтусова к кабинету начальника этого отделения. К моему удовольствию, он был на том же месте, оставаясь пристанищем для заведующих всё время существования этого отделения — вот уже больше сорока лет. Только табличка с фамилией на двери претерпевала изменение. Сейчас на ней красовалось ФИО: Самохвалов А. А.

Я дёрнул дверную ручку — закрыто. У меня не было ни желания, ни времени сидеть перед закрытой дверью.

— Жди заведующего тут, как придёт, звони, — велел я Толику.

Меня тянуло в злополучный кабинет «перевязочная 2».

Пока я шёл по коридору, двери вокруг открывались и закрывались, пациенты и медперсонал суетливо сновали туда-сюда. Слишком много беготни. В моё время врачи работали в операционных, а не по палатам бегали.

А вот и та самая перевязочная. Я стоял перед ней. Вокруг копошились люди, решая свои бытовые проблемы, а я тем временем мысленно совершал путешествие в прошлое…

Но вот дверь распахнулась, и из перевязочной на каталке вывезли пациента.

— Посторонитесь, — прокричала молодая девочка. — Аккуратно, ноги.

Она направляла каталку к лифтам. На каталке лежал бледный пациент с испариной на лбу и тихонько постанывал.

— Можете нажать кнопку? — обратилась девочка ко мне. Такая почтительная и молодая. Наверное, санитарка?

— Конечно, милая, — позволил я себе небольшую вольность.

Нажав кнопку, я обратил своё внимание на пациента.

— Что, дружище, на операцию едешь?

Я положил руку ему на надплечье, а затем, убирая, легонько задел боковую поверхность живота, как бы случайно. Мужчина застонал, скривившись от боли. Симптом «рубашки» положительный.

— Простите, — деланно извинился я за театральную неловкость.

Левой рукой я сдёрнул простыню, укрывающую пациента, а правой легонько прикоснулся к животу — над пупком послеоперационная повязка, мышцы напряжены, живот болезненный.

— Не, операция уже была, — натянуто улыбнулся мужчина. — Только вот никак очухаться не могу после неё.

У него под подушкой лежала история болезни — Осечкин Борис Дмитриевич значился на титульном листе. Я, нисколько не смущаясь, открыл её на последней странице — в сегодняшних цитовых анализах лейкоцитоз, как, впрочем, и во вчерашних.

— Что-то серьёзное было? — я понимал, что, исходя из повязки, операция была небольшая, но мне хотелось разговорить пациента.

— Иссечение пупочной грыжи, — мужчина повздыхал немного. — Четвёртый день идёт. Мы уже должны были с дочерью ехать в Питер, — ещё один