Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

как буксиры использовать — и подавно. При этом до германской границы от Риги подальше раза в два. Заблокировать такой порт трудно. Замучаешься мины ставить. А оборонять — легко. Исключая один тридцатикилометровый пролив, все остальное надежно перекрывается батареями. О них можно отдельно поговорить, как сделать так, чтобы защитить их и от десанта, и затруднить их подавление. Но это не к спеху.

— А пролив?

— Простейшая задача. Мощная, многослойная минная банка с донными минами, которую можно пройти только под береговыми батареями. Ее можно даже буйками обозначить для красоты. Все равно их вытралить та еще проблема.

Владимир Александрович молчал.

И по его лицу было видно — думает и считает. Впрочем, в отличие от многих царедворцев он, как я сумел узнать, был человеком достаточно разумным и порядочным.

— Предположим, — наконец произнес он, — в ваших словах есть резон. Я даже допускаю, что высокую комиссию можно поколебать, несмотря на циркуляр Алексея Александровича. Особенно если Николай Николаевич поддержит по сухопутной части. Но, Георгий Александрович, Рига — город немецкий. А вокруг него живут латыши — весьма беспокойный народец. Либаву среди прочего и задумали, чтобы уйти от проблем с населением.

— А вокруг Либавы не латыши живут?

— Живут. Но в самом городе нет сильных позиций остзейских немцев, с которыми надо считаться. А поверьте — там все очень непросто. Тем более что многие из них исправно служат по многим ведомствам.

— Боже, — покачал я головой с улыбкой. — И из-за этого такая суета? Владимир Александрович, вы никогда не слышали оборот: «уволить на повышение»?

— Как-как? — переспросили два брата. — Нет.

— Вся эта проблема не стоит и выеденного яйца, — еще шире улыбнулся я. — Утверждается план реставрации города. Под него попадают дома, которые в руках проблемных персон. Им предлагается компенсация в Одессе, Севастополе, Новороссийские и так далее. Земля и денежная компенсация под строительство. Но площадью в два-три раза больше. И все. Почти никто бухтеть не станет. Одесса-то сильно лучше Риге по климату и там интереснее торговля. Сколько там в Риге населения?

— Около двухсот пятидесяти тысяч, — почти на автомате озвучил Николай Николаевич.

— Многовато. Да. Но ничего. Это в любом случае радикально дешевле, чем строить новый порт. Можно хоть всю Ригу так переселить. А вместо старых горожан заселить выходцев из Питера, Москвы, Твери, Владимира, Ярославля и прочих подобных мест. С крестьянами из округи поступать так же. Их же мало. И можно нарезать наделы в хороших местах на юге.

— Не поедут, — покачал головой Владимир Александрович.

— Там налоговые каникулы на пять лет. Здесь — принудительное взыскание недоимок и тотальная ревизия.

— Жестоко, — улыбнулся Николай Николаевич.

— Слишком жестоко, — недовольно покачал Владимир Александрович. — И я отказываюсь в этом участвовать. Государство не должно так насиловать свое население.

— А это и не насилие.

— Как не насилие? Вы же срываете людей с насиженных мест и отправляете черт знает куда!

— В случае тяжелого потрясения наши окраины могут полыхнуть. Так?

— Не могу знать. — уклонился от ответа Обручев.

— Полыхнут. И придется вводить войска. И стрелять, резать, вешать. Много. А теперь ответьте мне как на духу — что лучше. Подавлять восстания и бунты или в качестве профилактики иссекать нарыв, давая гною выйти?

— Вы говорите о людях!

— Я говорю о социальных процессах. Или скажете, что по существу я не прав?

— Не скажу, но… это звучит ужасно.

— Нельзя допускать компактного проживания протестного населения. — грустно улыбнулся я. — Это потенциальные нарывы, которыми обязательно воспользуются наши враги.

— И сколько будет стоить это переселение?

— Сильно дороже строительство нового порта такого масштаба. Я думаю, что двадцать миллионов можно вполне уложиться. Рига не Санкт-Петербург. Я не думаю, что там есть хотя бы один жилой дом, который бы можно было оценить в миллион. Если выбьем хребет — лобби остзейских немцев, то с остальными будет попроще. Ну что вы так на меня смотрите? Ни англичане, ни французы никогда не брезговали такими мерами. Почему же там стеснятся?

— Может быть, потому что мы лучше?

— Лучше в чем? В неспособности распорядиться своей собственной землей? Хочу напомнить вам, Владимир Александрович, что Рига и вся Прибалтика были куплены Петром Алексеевичем у шведской короны. Вы же рассуждаете так, словно эта земля принадлежит тем людям, что на ней проживают. Мы и так были слишком добры к ним. А что взамен? Для местного населения мы враги. Все, кто их колотил, был любим. Мы же — враги.

Он промолчал.

Нахмурился, но промолчал, хотя было видно — в нем все еще гуляют идеи 1860-х. В том числе связанные с национально-освободительными идеями.

— Не желаете ли прокатиться? — указал я на автомобили. — И вы, Николай Николаевич…

[1] 5–10 дюймов это 12,7–25,4 см. 10–20 дюймов это 25,4–50,8 см.

Часть 1

Глава 8

5 июня 1893 года. Самара

Который день стояла жара.

Липкая и тягучая.

Немного спасал ветер, но не сильно. Слабенький он был. Дохленький. Почти ничего не проветривал. Поэтому в комнате Алексея Скляренко на втором этаже над бакалейной лавкой было душно, хотя окна стояли распахнутыми настежь.

Внутри — уже традиционное собрание.

На столе на шахматной доске свежая лежала газета «Новое время». Затертая и чуть грязная, пахнущая колбасой, которую в нее заворачивали. Ее привез с пристани Лалаянц, взяв у знакомого конторщика. В Самаре этот номер расхватали утром первого дня.

— «Интервью молодого офицера», — с отвращением, будто выплевывая, прочитал заголовок Скляренко. — «Революционные батальоны». Каково, а? Ба-таль-о-ны!

— Анонимное! — хохотнул Лалаянц. — Молодой офицер. Сама скромность.

— Да уж. Анонимность потрясающая! — Скривился Скляренко. — Вся Самара, весь Петербург… да вся Россия отлично знает, кто этот «молодой офицер»!

Владимир Ульянов молчал.

Он сидел у окна и смотрел на улицу, разглядывая, как в сгущающейся полутьме дворник Гаврила, кряхтя, вез на тачке какой-то хлам. Несколько колотых кирпичей, обломок черенка старой метлы, рогожку, какие-то корни…

— Володя, ты слушаешь? — спросил Лалаянц.

— Слушаю, — ровно ответил Ульянов, не оборачиваясь. — Читай, Исаак. Я еще утром прочел, а другие только в пересказе слышали.

— Всякая революция, — начал Исаак, — если смотреть на нее не с чувством, а с арифметикой в руках,