Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

есть форма войны. Но особенной — чужими руками и на чужой земле. Всегда и везде имеются обиженные, недовольные, да и просто городские сумасшедшие. Их материально поддержать зачастую дешевле и выгоднее, чем оплачивать кампанию пехотной дивизии это же время. Эффект же несоизмерим. Горстка революционеров может порой сделать то, что не могут армии и флоты. Обрушив не фронт, а целую державу.

— Каков стратег! — раздраженно фыркнул Скляренко.

— Дальше, — ровно произнес Ульянов.

— Дальше у него Франция. — скривился Исаак. — Много и мерзко!

— Так и читай. Как товарищи узнают?

— Возьмем революцию французов, ту, большую, конца XVIII века, и зададимся единственным вопросом, который древние римляне полагали началом всякого разбирательства: Cui prodest? Кому это было выгодно? Франция середины восемнадцатого века — первая держава мира. Первый флот, рядом с которым английский выглядел бледно, первая армия, способная драться на два фронта, первая экономика, первая наука, первая культура, первый язык, наконец, на котором и поныне говорят все салоны Европы. И вот — революция. Ее ведь нельзя рассматривать в отрыве от вызванных ею последствий, включая революционные войны, которые завершились лишь в 1815 году. Кто оказался в выигрыше? Рабочие? Нет. Они теряли работу из-за закрывающихся фабрик с заводами и гибли бесчисленно в хаосе революции и последующих войн. Может, крестьяне? И опять нет. Их постигла участь еще более печальная, чем рабочих. Аристократы? Так они во множестве потеряли головы на гильотинах. Буржуазия? И опять нет, ибо Франция утратила многие рынки сбыта. Кто? А я отвечу. От этого ужаса выиграли только люди, живущие на берегах Темзы. Ибо именно тогда Англия стала владычицей морей, когда Франция своими руками уничтожила свой флот.

Лалаянц опустил газету.

В помещении было тихо. Никто не возражал или не восклицал. Все внимательно слушали. Но пауза затягивалась.

— Читай дальше, — произнес Владимир Ульянов.

— Тошно.

— Так дай читать тому, кто не раскис как институтка.

Иссак скривился, но продолжил:

— Ситуацию почти спас Бонапарт. Сначала он утвердил себя как пожизненного консула, прекращая хаос внутренний. А потом и ввел империю, стремясь уже прекратить хаос внешний, ибо на молодую республику сыпались удары одной коалиции за другой с регулярностью почтовых поездов. И цель их была проста и очевидна — не дать Франции восстановиться, и как можно сильнее ее истощить. Бонапарт не задушил революцию. Нет. Он спас ее, направив в созидательное, конструктивное русло. За что и был предан. Но не врагами, их он в основном бил. Своими. И первым из них стоит поставить господина Талейрана, который состоял на жаловании у всех дворов Европы разом.

— Апология корсиканца! — взорвался Скляренко. — В русской газете!

— Правнуку Николая Палкина сие, конечно, простительно. — едко заметил Лалаянц.

— Он не защищает Наполеона, — тихо произнес Ульянов.

— Как не защищает⁈ — ахнул Скляренко.

— А кого же? — спросил Исаак. — Кого он защищает?

— Порядок. Любой порядок. Он говорит обывателю: всякая революция есть нож, воткнутый в спину народа. Просто и доходчиво. Ладно. Читай про двенадцатый год, Исаак. Там у него самое вкусное.

Лалаянц перевернул полосу.

— Кампанию двенадцатого года принято объяснять континентальной блокадой и нежеланием ей следовать со стороны России. Но потрудитесь взглянуть на цифры. Они скучны, зато не лгут. Внешняя торговля России была намертво завязана на Англию: пенька, лес, смола, чугун, хлеб и прочее — все шло на острова, давая прибыток всем — от казны до рядового помещика. Требовать от Петербурга исполнения блокады являлось феерическим бредом. С тем же успехом можно было уговаривать человека повеситься, ссылаясь на пользу для соседа. Дипломатия — это всегда разговор про деньги. Либо о том, как их добыть, либо о том, как их не потерять. И Франция достаточно было предложить Петербургу перекупать товары, идущие в Англию. Да, с убытком в первые годы. Но сей убыток не шел ни в какое сравнение со стоимостью похода. Но господин Талейран, ведавший дипломатией, сей простой мысли до императора не донес. Напротив — всячески доводил ситуацию до точки кипения. В чьих интересах? Догадаться нетрудно. Ибо в войне двенадцатого года хоть и сражались Франция с Россией, а победила Англия.

— Ловко! — воскликнул не удержавшись, сидевший в углу Ванеев-младший, гимназист последнего класса, худой и восторженный. — То есть подло, конечно, но как складно выходит!

— В том и яд, — все также тихо, не повышая голоса, произнес Ульянов. — Исаак, продолжай.

— Дальше он вводить шикарную, я вам скажу, шпильку. — хмыкнул Лалаянц. — Самая же революция французов не с неба свалилась. Это был ответный удар Англии в ответ на организацию французами восстания в ее североамериканских колониях. Выждала. И ударила в самый подходящий момент. Ведь месть — это блюдо, которое сервируют холодным. И англичане как начали ее нарезать тонкими ломтиками под стук гильотины, так и сервировали считай тридцать лет, завершив полным разорением Франции и введением ее в совершенное ничтожество.

— Представляю, как у французских патриотов от этих слов вскипает кровь… — тихо произнес Скляренко. — Умеет чертяка.

— Про сорок восьмой прочти, — ровно произнес Ульянов, скривившись.

— Каскад революций, который прокатился по Европе в сорок восьмом году, — начал Исаак, — тронул по странной случайности все значимые державы Европы, кроме одной — той самой — островной. Но никакого совпадения или случайности в этом нет. Лорд Палмерстон даже не скрывал того, что весь этот парад народного безумия — его рук дело. Он гордился Австрией, которая получила Венгрию в огне, Францию — нырнувшую в новый кровавый переворот, Пруссию с баррикадами в Берлине. Кто от этого выиграл? Кому это было выгодно? Простому народу, который опять резали и терзали, вгоняя в разорение? Едва ли. Просто на берегах Темзы это немного увеличило норму прибыли у отдельных персон…

— Коммуну семьдесят первого года он тоже коснулся? — спросил Венеев-младший.

— А как же! Прямо так и пишет, что если бы в тылу храброй французской армии не вспыхнуло восстание предателей национальных интересов, то поражение не получилось настолько кошмарным. И Германия не грабила бы Францию десять долгих лет, так как удалось сохранить фронт и мирный договор не превратился в капитуляцию.

Лалаянц бросил газету на стол.

— Уф. Дальше не хочу. Дальше мерзость.

— Читай, — сказал Ульянов. — Вслух.

Лалаянц помедлил, покосился на Владимира и поднял газету снова.

— Из сказанного следует вывод для кого-то обидный,