Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова

Потому что всё было не по-настоящему. В книге Ставрогин никогда не просил прощения, не целовался, стоял памятником самому себе, интеллигенции и жуткой гордыни.

А тут ползает возле меня. Он заболел? Его молния ударила, пока он променадом гонял по округе?

Или решил пойти по одной известной ему дорожке: соблазнить и обезвредить?

Ставрогин почувствовал мою сухость и отстранился, растерянно осмотрел меня. Бедняга, так старался, а ему попалась селёдка сушёная, не способная намокнуть от его лобызаний.

— Зачем вы это сделали? От потери крови мозги потеряли? — спросила я, отклоняясь подальше и убирая его руки со своей талии.

Ставрогин молчал. Лицо его выглядело усталым. Постепенно его глаза вновь стали холодными и пустыми. Очнулся?

— Мило, но со мной не сработает, — сказала я. — Подумайте над моим предложением.

Он кивнул, оставшись сидеть на диване. Я же поспешила на выход.

И кончено же, опять не обошлось без неприятностей.

— Доброго дня, Мария Тимофеевна, — голос моей нынешней свекрови жалил неприязнью и презрением. Ничего не осталось от дружелюбной старушки, у которой можно попросить помощи. — Мне доложили, что вы встречались с Николаем Всеволодовичем.

— Добрый день, уважаемая… Ставрогина. — Я поклонилась, потом присела, потом плюнула и пожала руку женщине, забыв, как тут положено воспитанным дамам здороваться.

Господи, да я даже не помню, как её зовут. Стыдно-то как.

А ещё я избила её сына.

Пойду умру от позора.

— Я на самом деле зашла передать вам просьбу о встрече, приходите завтра в полдень у пристани. Вас будут ждать. — От неловкости мой язык стал неуправляемым и решил, что любые слова лучше неловкого молчания.

— И кто же?

— Степан Трофимович… Он просил вас обязательно прийти. Это сюрприз. — Я заторопилась, не собираясь вдаваться в подробности только что придуманной отговори. — Мне, к сожалению, надо бежать, давайте в следующий раз пообщаемся.

О, вспомнила!

— Варвара Петровна, обещайте, что придёте! — Я запрыгнула в повозку и только у дома пришла в себя.

Было жарко и душно. Да почему я попадаю постоянно в какие-то передряги?! Потому что по сюжету неудачница? Фиг вам, дачница я!

Васька отыскался к пристройке Кириллова. Он играл с ним в мяч. Теперь он носил приличную одежду и очень напоминал херувимчик с розовыми щёчками и кудряшками. На фоне мрачного Кириллова, постоянно мечтавшего самовыписаться, он казался солнечным парнем, излучающим доброту и пазитив.

Увидев меня, оба, подскочили.

— Давай свой чай, — попросила я. — И ещё помощь нужна.

— А вы же с Шатовым уходили… — забеспокоился Кириллов.

И я вспомнила про друга.

— Боже, я оставила его в логове врага… Впрочем, там его сестра, выберется, пока оставим это. Как мне найти Верховенского? Старшего.

Васька пожал плечами.

— К вечеру скажу, — и сбежал искать.

Мы с Кирилловым остались одни. Он с беспокойством осмотрел меня.

— У вас на платье следы крови, что случилось?

— Бешеный пёс на меня накинулся, но я отбилась.

— Пёс?

— Об этом приличных девушек не спрашивают, — отбрила я любопытство. А на душе стало неуютно и мерзко. После Ставрогина мне срочно надо было помыться.

И я решила, что это повод привести себя в порядок.

Волосы после удачного шампуня стали выглядеть намного приличнее. Даже парик сняла. И платье показалось мне очень красивым, хоть и слишком пафосным, у него были рукава воланчики и атласная лента на груди. Но в целом смотрелось красиво.

Вечером Васька отвёл меня к Верховенскому старшему. Лакея у Степана Трофимовича (да, я повторила имена героев) не было, жил он в одноэтажном кирпичном доме в центре города. Васька сказал, что тут собирается молодёжь, во главе с Верховенским младшим. Наверняка революцию организуют, неуёмные. Тухлая семейка.

Кириллов вызвался пойти со мной, потому что Шатов всё ещё не вернулся от сестры.

32.

Меняй переменные для лучшего результата.

Это называется «метод тыка».

#МариМеняетВсё

Он лежал на железной койке в местной больнице, больше похожей на приют для бездомных по уровню стерильности и профессионализма персонала, и писал в тетради заточенным карандашом. Наш человек, меня тоже местные перья бесят.

А травмы оказались хуже, чем я подумала. У него обе ноги фиксировали деревянные шины, а бинты тянулись от пяток до пояса. Стесняюсь спросить, как он нужду справляет.

— Кто тебя так? — спросила я, когда мы совершенно беспрепятственно прошли в палату в верхней одежде. Никто даже не поинтересовался, кто мы, не наорали за отсутствие бахил. Красота, одним словом. Жаль только, пол был грязнее улицы.

Одноэтажное здание было довольно ветхим, сквозь щели задувал ветер, а двери не закрывались. Медперсонал был очень занят, на палату нам указала медсестричка с медным тазом в руках.

— На дороге конь понёс, вот я и упал, — он посмотрел на нас и улыбнулся. — С кем имею честь разговаривать?

— Кириллов Алексей Нилыч, — влез мой спутник и пожал руку больному. — Мы с вами виделись у Виргинского. А это Мария Тимофеевна Лебядкина, у неё к вам несколько вопросов.

Антон Лаврентьевич с улыбкой посмотрел на меня. Несмотря на болезненную худобу и бледность, он был достаточно привлекательным мужчиной лет двадцати пяти, темноволосый, с уставшими зелёными глазами и горбинкой на носу. Немного портила его причёска с длинными бакенбардами, почти переходящими в бороду, но не существенно.

Держал он спину ровно, плечи не сутулились, хотя видно было, что он привык работать, согнувшись над столом. Одежда на нём оказалась чистой, воротник белой рубашки застёгнут, рукава подвёрнуты, чтобы не задеть чернила.

На полу возле койки лежали стопками тетради, явно уже исписанные. Некоторые скрепили бечёвкой, словно макулатуру на сдачу, другие валялись вперемежку. Запах дешёвой бумаги смешался с больничными ароматами.

— Что вы записываете? — кивнула я на груды тетрадей.

— Да, увлекаюсь дневниками. Фиксирую события, разговоры. Память коротка, а бумага терпит. — Кольцо на большом пальце блеснуло тусклым серебром, когда Антон Лаврентьевич поправил тетрадь. Указательный и средний пальцы были у него перебинтованы.

— Можно взглянуть?

Рука его легла лист, прикрывая текст.

— Нет, это личное. Записи останутся при мне.

Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу и сжала трость в руке. Черепушка на рукояти нагрелась от жара моей ладони. Я чувствовала, что иду по правильному пути.

— Зачем вести такие подробные записи?

— Я чувствую себя обязанным и не могу остановиться. Это хобби, не более.

— А почему о тебе никто не знает в городе? — Я настойчиво бомбардировала рассказчика вопросами. Он моя последняя надежда.

— Я не такая заметная личность, — Антон Лаврентьевич усмехнулся. — Всего лишь хроникёр.

— Кто?

— Тот, кто знает хронологию событий.

— Понимаете, мне нужна ваша помощь, тут ситуация, что меня насильно втянули в вашу историю. — Не зная, как ещё объяснить, я решила идти