Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

— Промывать рану нужно отваром коры дуба, аккуратно, но тщательно, — объясняла я, демонстрируя свои действия на примере. — Он поможет стянуть края и остановить распространение инфекции.

Затем я снова осмотрела ярла. Жар не спадал. Его лицо было красным, кожа — сухой и горячей.

— Нужно сбить температуру, — сказала я. — Возьмите полотенце, смочите его в прохладной воде и обтирайте его тело. Это поможет ему охладиться.

Гуннхильд посмотрела на меня недоверчиво.

— Он же замерзнет, — возразила она.

— Жар гораздо опаснее, чем холод, — ответила я. — Доверьтесь мне.

Она неохотно согласилась и начала обтирать тело ярла влажным полотенцем.

— И еще, — добавила я, — ему нельзя давать тяжелую пищу. Сейчас его организм ослаблен, ему будет трудно ее переваривать. Вместо жареного мяса нужно дать легкий куриный бульон и побольше воды. Ему нужно восстановить силы.

Мы просидели у постели ярла всю ночь. Гуннхильд и Гертруда по очереди обтирали его тело, давали ему пить и меняли повязки на ране. Я внимательно следила за его состоянием, измеряла температуру, как могла, ориентируясь на свои ощущения, и наблюдала за дыханием. Торвальд не покидал комнаты ни на минуту. Он сидел в углу и молча смотрел на ярла, его глаза были полны тревоги и надежды. Воин все также стоял у кровати, не сводя с ярла взгляда.

К рассвету я поняла, что это пик. Именно сейчас станет понятно, выживет ярл или нет. Жар то поднимался, то опускался, дыхание становилось то глубже, то поверхностнее. Я не могла предсказать, что произойдет дальше. Все, что я могла делать, — это ждать.

Напряжение в комнате было невыносимым. Тишину нарушали лишь хриплое дыхание ярла и тихий шепот молитв. Мои нервы были на пределе. Я чувствовала, как во мне нарастает паника.

Но я не сдавалась. Я продолжала делать все, что в моих силах. Промывала рану, меняла повязки, обтирала тело и следила за дыханием. Боролась за его жизнь. Как могла.

Наконец, когда первые лучи солнца проникли в комнату, я заметила перемену. Лицо ярла стало более спокойным, дыхание — ровным и глубоким. Температура начала постепенно снижаться.

Неужели это конец? Неужели он умирает? Или это знак того, что он идет на поправку?

Я не знала. Я просто смотрела на него, затаив дыхание, и ждала.

Глава 7

Вдруг ярл открыл глаза.

Его взгляд был мутным и бессмысленным. Он не видел нас. Не узнавал.

Но он был жив.

Он был жив… пока.

Но что будет дальше? Сможет ли он победить болезнь? Сможет ли он вернуться к нам?

Или это лишь временная передышка перед неизбежным концом? Миг тишины перед бурей?

Ответа не было. И я боялась, что он мне не понравится.

Гертруда, закончив обтирать отцу лицо, тихо всхлипнула. Я ощутила на себе ее взгляд, полный отчаяния и одновременно надежды.

— Откуда ты знаешь все это? — спросила она тихо, стараясь не разбудить отца. — Про травы, про лечение… У нас в селении есть знахарки, но они не говорят так уверенно и не знают столько.

Я оторвалась от своих мыслей и посмотрела на Гертруду. Ее лицо, осунувшееся от бессонной ночи, выражало искреннее непонимание.

— Моя бабушка, — ответила я, — была травницей. В поселке, где я выросла. Она много знала о целебных свойствах трав и растений. Лечила людей, помогала животным. Я росла рядом с ней, помогала собирать травы, сушить их, готовить отвары. Она многому меня научила.

Я вспомнила бабушку, ее морщинистое лицо, добрые глаза и крепкие руки. Она всегда говорила, что природа — лучший целитель. И что нужно уметь слушать ее голос.

— Это другое знание, — продолжила Гертруда, — более глубокое, чем наше. Будто ты точно знаешь, что делаешь, знаешь, каким будет результат.

Я лишь пожала плечами. У меня были знания, подкрепленные наукой. Все же современный человек в моем мире знает значительно больше, чем знахарка в этом мире. Но мне не надо показывать всего, что я знаю, потому что это может стать оружием против меня же. Здесь, в мире викингов, мои знания могли показаться странными и подозрительными.

— Я просто стараюсь помочь, — сказала я. — Сейчас это самое главное.

Гертруда кивнула и снова посмотрела на отца. Его дыхание стало более ровным, цвет лица — менее красным. Может быть, все-таки есть надежда?

Но что будет дальше? Сможет ли он победить болезнь? Сможет ли он вернуться к нам? Или это лишь временная передышка перед неизбежным концом? Миг тишины перед бурей?

Ответа не было.

Гуннхильд подошла ко мне, ее лицо, хоть и смягченное прошедшей ночью, все еще хранило следы неприязни.

— Сейчас тебе лучше уйти, — сказала она, стараясь говорить как можно ровнее. — Люди могут неправильно истолковать твое долгое нахождение в доме ярла, тем более что ты чужеземка.

Я удивленно посмотрела на нее. Я ожидала чего угодно, но не этого.

— Торвальд останется здесь, — продолжила Гуннхильд, — чтобы помогать ухаживать за ярлом. А тебя проводит воин в дом Торвальда. Он присмотрит за тобой, пока мы не убедимся, что ты не представляешь опасности.

Я перевела взгляд на Торвальда. Он смотрел на меня сурово, в его глазах читалась явная просьба: не дурить, не пытаться сбежать, не усложнять ситуацию. Я кивнула в ответ. У меня и сил-то не было на побег. Да и куда бежать? Я не знала местности, не смогла бы защитить себя от хищников, которых, судя по всему, в местных лесах было полным-полно. Здесь я была полностью зависима от этих людей.

Я понимала Гуннхильд. Видимо, в ее представлении это был жест доброй воли — не сажать меня в темницу, а позволить жить в доме Торвальда под присмотром воина. Что ж, лучше так.

Воин, тот самый неразговорчивый великан, который привел нас к ярлу, молча указал мне на дверь. Я вышла из дома ярла, тяжело вздохнув. Столько пережитого за последние сутки вымотало меня до предела.

Мы шли молча. Воин впереди, я сзади, еле переставляя ноги. При свете дня мне удалось лучше рассмотреть дом Торвальда. Он был сделан из дерева и покрыт дерном. Раньше я отметила, что у него было довольно уютно, но, несмотря на это, в доме явно не хватало женской руки. Не было того особенного тепла, которое в дом приходит с женщиной.

Воин открыл дверь и жестом пригласил меня войти. Сам же он остался стоять у порога, как верный страж.